К вечеру я обошёл выступ ещё раз, теперь уже с Ковтуном и Туровым, и мы составили список того, что нужно сделать, и в списке этом было двадцать два пункта.

Первым стояло: пробить поперечные траверсы через каждые двадцать шагов, чтобы продольный огонь не проходил насквозь.

Ковтун, услышав это, сел на корточки и стал чертить прутиком.

— Земля тут какая?

— Глина с песком, — сказал Сотников. — Держит плохо, ползёт.

— Значит, крепить. — Ковтун подумал. — На двести шагов при траверсе через двадцать выходит девять траверсов. На каждый — сажени полторы горбыля, ежели по-хорошему. Итого возов пять.

— Горбыля дадут два.

— Тогда четыре с крепью, и то в обрез, а пять без, — сказал Ковтун. — Пять сползут через неделю, но неделю мы, может, и не простоим…

Вторым: отрыть новый ход сообщения не по прямой, а коленом, потому что старый простреливается на всём протяжении.

Третьим — снять фланговый огонь. Этот пункт я записал, зная, что он не выполняется работой лопаты: покуда у немца по бокам выступа стоя́т его окопы, он будет бить вдоль, а чтобы он перестал, надо взять хотя бы один из этих боков. Четвёртым в списке стояла вода. Отвести её было некуда: выступ лежал ниже нашей линии, и всё выкопанное наполнялось само.

Двадцать второй пункт я записал последним и записал коротко: «Немец знает всё это лучше нас».

То есть надо было идти вперёд — на участке, где нынче подписан приказ о прекращении наступления.

Сотникову я это не сказал. Ему я сказал другое: что нынче ночью выносим раненых, ставим кухню и начинаем траверсы, а завтра будем смотреть, что делать с боками.

— С боками ничего не сделать, — ответил он. — Мы пробовали дважды. Оба раза днём.

— Оттого и не вышло.

— Может, и оттого. — Он потёр лицо ладонью, как трут, чтобы не заснуть стоя. — Только вы поимейте в виду: нынче подписан приказ. Наступление кончено. Всякий, кто пойдёт вперёд без разрешения, пойдёт под суд.

— Знаю.

— И ещё поимейте. — Он поглядел на меня прямо. — У меня триста двадцать, и половина из них уже никуда не пойдёт. Не от трусости. Просто вышли.

Я стоял с этой мыслью на бруствере, когда с германской стороны ударило.

Ударило разом, четырьмя или пятью батареями, и не по выступу, а по нашему тылу — по ходам сообщения, по дороге, по тому месту, где стояла кухня Сотникова, и я, глядя на это, сперва не понял, что мне не нравится.

Потом понял.

Они били не по площади и не наугад. Они били по трём точкам, и делали это ровно так, как делал вчерашний, напротив нашего участка.

— Ложись! — крикнул Туров.

Мы легли, и следующие двадцать минут я пролежал лицом в глину, считая промежутки между разрывами, и у меня в голове сложилось то, чего я до сих пор не складывал.