Считал я не из любопытства.
По промежуткам можно узнать многое: сколько у него батарей, работают ли они по очереди или разом, экономит ли он снаряды. Выходило то, что бьёт он в глубину — по нашим ходам, по дороге и по месту старой кухни, то есть по тому, чем мы стали бы пользоваться ночью.
Ночью тут ходят все: и подноска, и вода, и вынос раненых.
Он не мешал нам жить. Он отрезал выступ от тыла — заранее, за несколько часов до того, как ему это понадобится.
Это была не беспокоящая стрельба.
Так бьют перед атакой.
— Ковтун. Роту с обратного ската — в ходы, по четвёркам, с разрывами. Турову — на левый бок, где стык. Кожина ко мне.
— Слушаю.
— И найди Сотникова. Скажи: людей на бруствер не выводить, покуда не смолкнет.
Ковтун ушёл, пригибаясь, и я остался лежать один и слушать, как по чужому тылу, ставшему за нынешний день моим, ложится чужой огонь.
Глава 8 Второй раз
Огонь по тылу шёл до полуночи, потом стал реже, а к двум часам прекратился совсем.
За эти семь часов мы сделали четыре вещи, и все четыре — не те, что стояли у меня первыми в списке.
К полуночи пришли старые полсотни: прежнюю позицию они сдали своему полку, получили направление и шли восемь часов.
Вынесли раненых.
Всех девятерых. Несли вдоль хода, пригибаясь, и на каждом мате шло по два запасных человека — не для смены, а на случай, если несущего убьёт и мат надо будет подхватить, не уронив. Так придумал Сорока ещё позавчера на нашей полосе; здесь Сороки не было, а придуманное осталось.
Один умер по дороге.
Фельдшер сказал, что это к лучшему, и я не стал ему возражать, потому что он говорил не о смерти, а о том, что этот человек перестал мучиться. В дивизионном лазарете бинты и спирт тоже берегли по счёту.
Поставили кухню в лощине за обратным скатом.
Старую, пристрелянную, бросили и сожгли — не сами, немец сжёг её ещё вечером, и это избавило меня от объяснений с интендантом.
Взялись за траверсы.
Ковтун вывел на работу людей из приданной роты и работал с ними сам, и к рассвету стояли четыре — те, что с крепью, — и были намечены ещё пять. Работали в темноте, без огня, при фонарях под шинелями, и всё это время за проволокой сидел немец и слушал.
Он не мог не слышать.
Работали так: копали двадцать минут, потом пять минут лежали и слушали. Ковтун предложил, и первые два раза люди роптали — им казалось, что мы теряем время.
На третий раз в паузе с германской стороны отчётливо стукнуло железо о железо, и роптать перестали.
Земля шла тяжело. Сверху глина с песком, ниже — вода, и через аршин лопата начинала черпать жижу, и эту жижу выносили в мешках, потому что выбросить её наверх значило оставить немцу светлое пятно свежего грунта, видное с рассветом.