Я провёл его по выкладке из кольев, показал, откуда он будет смотреть, и спросил, доводилось ли ему прежде корректировать ночью с передового.

Он ответил честно: не доводилось.

— Тогда так. Стрелять будете по трём заранее записанным местам, и только по ним. Никаких поправок на слух. Заявку даёте по номеру, номера у вас на бумажке, бумажку держите в кармане, а не в руке.

— А ежели понадобится куда-нибудь ещё?

— Тогда не будете стрелять вовсе.

Он обиделся, но записал.

К вечеру вода поднялась ещё на вершок.

Она шла из воронки, из низины и просто из земли, потому что днём стояло плюс четыре и снег в тылу пошёл разом, и ходы наполнялись быстрее, чем их успевали вычерпывать.

В третьей роте стояло по колено.

Я обошёл оба готовых прохода перед сумерками, посмотрел на них с бруствера в бинокль и увидел то, что и должен был увидеть: узкую тропу в проволоке, невидимую с двадцати шагов и видную с семидесяти, если знать, куда смотреть.

Немец знал, куда смотреть.

Он нашёл первый проход — я видел, как двое ходили вдоль его края и один нагнулся, — и не стал ни латать, ни минировать.

Он просто поставил напротив него машину.

Я смотрел на это в бинокль и за это время успел передумать три раза.

Сперва решил, что проход надо бросить.

Потом — что бросать нельзя: бросишь один, он поймёт, что есть второй, и станет искать, и до темноты найдёт.

Потом додумал до конца и понял, что он сделал мне подарок, сам того не желая: покуда его машина стоит против первого прохода, она не стоит против второго, а машина у него на этом боку одна — мы её считали трижды, и трижды выходила одна.

Её выкатили и поставили не в нишу, а открыто, за мешками, и это означало, что он не прячет: он показывает.

— Приглашает, — сказал Туров.

— Приглашает.

— И что теперь? Идти вторым?

— Вторым пойдёт первая партия. И первым тоже пойдёт первая партия.

Туров посмотрел на меня.

Объяснять я не стал при людях, а объяснил после, когда мы сошлись у карты, выложенной кольями: пойдут по обоим, и по первому пойдут первыми, и пойдут по нему четверо, и задача этих четверых — не пройти, а быть замеченными.

— Это самоубийство, — сказал Ветлугин.

— Это работа, — сказал Ковтун. — Четверо не пройдут, ежели побегут. Ежели поползут по краю, по воде, и после лягут — постоят минуту и уйдут.

— А ежели не уйдут?

Ковтун промолчал.

Я тоже промолчал, потому что честного ответа у меня не было, а нечестного давать не хотел.

— Четверо на минуту, — повторил Ветлугин. — А если он положит их за полминуты?

— Тогда мы будем знать, что он положил их за полминуты, и вторая партия войдёт вторым проходом, покуда он перезаряжает.