— Где пойдёте? — спросил я.

— С головными, господин капитан. Иначе провод придёт после донесения.

Потом я пошёл в ход и стал ждать.

Восемьдесят человек стояли в ходе по одному, лицом к горловине, и ход был залит водой по колено, и вода была холодная, и стоять в ней предстояло ещё не меньше четверти часа. Люди стояли молча. Кто-то один в середине хрустел сахаром, и на него зашикали, и он перестал.

Ветлугин со своими стоял отдельно, у ниши, и в двадцатый раз проверял, тем ли концом уложены маты.

Туров тем временем считал ракеты.

Германец пускал их с бугра всю ночь и пускал по порядку: две подряд, потом перерыв, потом одну, потом долгий перерыв. Туров засекал по часам с девяти и к одиннадцати вывел, что долгий перерыв держится от семи до девяти минут и что после одиночной ракеты он смотрит хуже.

— Это не наблюдатель ленится, — заключил он. — Это у него ракет мало. Неужели заканчиваются.

— Стало быть, идти после одиночной.

— После одиночной, — согласился Туров. — Только вы имейте в виду, господин капитан. Это не закон. Это привычка.

Германскую машину против первого прохода в темноте видно не было. Днём она стояла открыто, за мешками, и днём я запомнил это место так, как запоминают дом, в котором придётся жить.

Ночью она заговорила.

Она ударила коротко, потом длинно, потом опять коротко, и била она вниз, в низину, в то самое место, где лежала верёвка. Вслед за ней поднялась ракета, и стало видно проволоку, и мокрые колья, и белую воду в воронках, и над всем этим — редкий пар, который поднимался от земли, потому что земля была теплее воздуха.

— Пошли, — бросил я Турову.

И люди потекли вторым проходом.

Молчанов шёл с первым десятком. Катушка висела у него на ремне под левой рукой; провод он выпускал правой, не оборачиваясь, и двое телефонистов принимали его сзади.

Второй проход был за бугром, и бугор закрывал его от германского наблюдателя, но не закрывал от звука. Оттого и шли не бегом. Шли шагом, по одному, с разрывом в четыре шага, и первые двадцать прошли, покуда германская машина работала по низине, и следующие двадцать — покуда она молчала и перезаряжалась, и это молчание длилось не три минуты, а меньше: второй номер у него был хороший.

Я прошёл следом. За проволокой оказалось не так, как я представлял себе днём по схеме. Днём я думал, что первое, что я увижу, — это бруствер. Первое, что я увидел, была нога. Германец лежал ничком поперёк подхода, и был он не наш убитый и не их, а просто убитый прошлой недели, которого не вынесли ни те, ни другие, потому что за ним нельзя было выйти. Через него перешагивали молча, и я перешагнул тоже, и запомнил зачем-то, что сапог у него подбит квадратными гвоздями.