До бруствера оставалось сорок шагов, когда германская машина перенесла огонь.

Она перенесла его не на нас. Она перенесла его правее, вниз, вдоль своей же проволоки, и била теперь короткими, и била в одно место.

Значило это одно: четверо ещё живы и ещё шевелятся.

* * *

Бруствер мы взяли гранатами.

Первым бросил Ковтун. Бросил не в окоп, а на бруствер, чтобы разрыв поднял землю и на секунду ослепил. Секунды хватило.

Дальше пошло то, чему нельзя научить на выложенной кольями схеме.

В окопе было темно. В окопе было тесно. В окопе было по щиколотку воды, и вода звенела.

Германец в переднем окопе был. Их было немного — человек двенадцать на всю трёхсотшаговую нитку: ночью в передовом окопе держат мало. Но эти двенадцать были не сонные.

Первый траверс взяли за минуту. Двое наших легли там же.

Первого я видел. Он сел у стенки.

Второго я не видел. Мне сказали утром.

За траверсом была ступень. На ступени стоял германец без шинели. Он бросил и не попал. Ему не дали бросить второй раз.

Дальше ход раздваивался. Влево — узкий. Вправо — широкий, с досками.

Ковтун пошёл вправо. Я пошёл за ним.

Второй траверс держали дольше. Из-за угла бросали. Мы бросали в ответ.

Гранаты кончались быстрее счёта.

По семи на человека — это на восемь минут боя. Не больше.

Ветлугин догадался сам. Посыльного он дожидаться не захотел. Он погнал первую партию подноски через двадцать минут после входа, а не через сорок, как было условлено.

Этим он спас дело.

В окопе стоял пар. Люди дышали, и от людей шёл пар, и в свете разрывов он был белый.

Пахло не порохом. Пахло глиной и сырой шинелью.

Убитых не убирали. Их перешагивали. На них становились ногой, когда лезли на ступень.

Один наш кричал долго. Кричал он не от боли. Он звал по имени, и имя было незнакомое, и никто не отозвался.

Кто-то закричал по-русски. Кто-то закричал по-немецки. Слова были разные, а звук один.

Ход поворачивал каждые двенадцать шагов. Каждый поворот стоил гранаты. Иногда двух.

Я потерял Турова.

Не убитым. Просто потерял: он ушёл влево со своими, ход повернул, и между нами встал траверс, и с этой минуты я его не видел и не слышал.

Потом я потерял и Ковтуна.

В реляции пишут: «части заняли передовую линию противника». В окопе никто ничего не занимает. В окопе восемьдесят человек в темноте распадаются на кучки по три и по пять, и каждая кучка воюет свою войну в двадцати шагах от соседней и ничего о ней не знает.

Германец бросал хорошо. Он бросал из-за траверса, не показываясь, по счёту, и три раза попал в наших.

Тогда с ним сделали то, чего я не приказывал.

Двое влезли на бруствер снаружи, легли на мокрую глину и поползли по-над окопом, поверху, в темноте, вдоль. Свесились и бросили сверху.