— За мной. — Глухо прозвучало из-под маски «первого». Владимир последовал приказу, и оставшиеся двое боевиков пристроились позади него, направив стволы винтовок в район поясницы цесаревича: так риски упустить даже довольно подвижного псиона становились минимально возможными.

Цесаревича вели через вереницу петляющих коридоров и безликих дверей. Покрытые арабской вязью таблички ни о чём ему не говорили, но встречающиеся то тут, то там следы прошедшего боя весьма недвусмысленно намекали на судьбу персонала Врат. Часть проходов и вовсе была завалена, а остальные так или иначе, но контролировались бойцами террористов: то ли они всё это время поддерживали боеготовность, то ли с прибытием цесаревича не поскупились на дополнительные посты.

И только под конец «путешествия» на глаза Владимиру попались помещения, заполненные… беженцами, пожалуй. Обычными людьми из гражданских, представителей самых разных профессий. Они сидели в окружении своих пожитков, инструментов и техники, пытаясь по-всякому скоротать время. Подробностей мужчина не разглядел, потому как его быстро провели мимо, а один из боевиков так и вовсе попытался закрыть дверь своим телом: не хотел, видимо, демонстрировать столь жалкое положение среди тех, за кого они — фактические исполнители, несли ответственность.

Наконец, его завели в сравнительно небольшую комнату, которую не так давно очистили от лишней мебели. Тут была только пара стульев и стол со встроенным в столешницу экраном-проектором. Под потолком холодным синеватым светом светилась пара длинных люминесцентных ламп, а с противоположной ото входа стороны сидела она.

Лина.

Она выглядела измотанной. Не спавшей, с посеревшим, слегка осунувшимся лицом. Глубокие тени под глазами контрастировали с неестественным цветом кожи, но держалась она при этом так, словно не произошло ничего важного или значимого. Сидела прямо, руки держала перед собой, водрузив локти на стол и переплетя пальцы; одежда — универсальная имперская форма с лёгкой некомплектной бронёй поверх. Шлема не было, а волосы были забраны на затылке в тугой хвост, оставляя лицо бывшей цесаревны полностью открытым.

Возможно, поэтому Владимир в таких деталях воспринял её взгляд. Холодный, оценивающий, не дрожащий. Словно у загнанной в угол, но не сдавшейся хищницы. В этом взгляде не было ни капли былой сестринской теплоты.

Лишь расчёт и та самая, знакомая Владимиру с детства, безбашенная решимость.

— Брат. — Произнесла она ровным, почти что безжизненным голосом, в котором едва-едва слышалась усталость. — Не ожидала, что отец решит примерить на тебя роль парламентёра. Или это личная инициатива?