Вообще ничего. Вокруг виднелись лишь склон и кустарники, едва тлели угли, да слышалось ровное дыхание спящих людей в лагере. Я покрепче перехватил свое копье и приготовился ждать.
На дежурстве время идет совсем не так, как днем. Этому я довольно быстро научился еще в руинах. Если слишком долго смотреть в темноту, глаза сильно устают, и тебе начинает мерещиться всякое. Обычные кусты вдруг становятся похожи на чьи-то силуэты, а камни кажутся спрятавшимися хищниками.
Так что я старался не пялиться в одну точку. Просто медленно скользил взглядом слева направо и обратно, стараясь больше полагаться на слух. Вода в ручье шумела как обычно. Угли почти перестали щелкать. Вдруг где-то выше по склону покатился мелкий камешек. Я слегка перенес вес на другую ногу, но больше ничего подозрительного не произошло. Видимо, просто земля осыпалась из-за ночной прохлады, такое часто бывает в подобных местах. То странное чувство во вмятине тоже пропало.
Но затем появился этот запах. Сперва он показался мне каким-то сладковатым. Тонкий, едва заметный, я бы и не вычленил его из ночных запахов ручья и навоза, если б не стоял весь день настороже. Подумал на траву, на какой-то цветок, что раскрывается ночью.
Потом к сладкому подмешалось, что-то кислое. Я повёл носом, повернулся к ручью, к кустам — оттуда? От воды? Решил, что от костра, от мокрой травы, от прелого листа под кустами.
И вот явилась горечь, вот она меня насторожила. Сладкое и кислое могли быть от чего угодно. А горечь, такая, что оседает на корне языка и не смывается слюной, — это уже не цветок и не трава.
Гары почуяли раньше людей. Один всхрапнул и мотнул шеей. Другой переступил, натягивая постромки. Третий, тот самый, у средней повозки, перестал жевать и поднял морду, поводя ноздрями. Большие тела, сильные ноги, а толку — привязаны к бортам, и всё, что им оставалось, это фыркать и прясть ушами в темноту.
Потом пришёл дым.
Тонкий, низкий, он полз по земле стороны дороги и от ручья, стелясь над выбитой колёсами коркой. В красноватом свете углей я увидел его раньше, чем понял, что это дым, а не туман. Он не поднимался вверх, как от костра, а тёк понизу, заполняя лагерь от земли, накрывая в первую очередь тех, кто спал и сидел низко.
Меня тут же повело. Голова сделалась тяжёлой, в висках застучало, во рту разлилась та самая горечь, и колени на пульсацию подкосились. Я ухватился за борт повозки. Попытался свиснуть, но губы отказались складываться и издавать звук. Открыл рот и попробовал закричать, вышел лишь сдавленный хрип.
Я нагнулся за камнем. В глазах все плыло, но я все же швырнул его прямо в огонь. Вот только ничего не произошло. Перехватив копье покрепче, я затаил дыхание. Присесть не получалось, потому что внизу дым был гораздо плотнее. Пришлось выпрямиться, уткнуться носом в воротник рубахи и медленно отходить к телеге, ближе к склону, откуда хоть немного тянуло свежестью.