– Им тут нечего делать. Их работа – защищать хозяев и их дома, а здесь – от кого нас защищать? Хотя, пожалуй, хорошо, что у нас никогда не было собаки, – вдруг мы бы скучали по ней?
– Не знаю. Никогда их не любила. А в нашем доме без них и подавно хорошо – и тогда было, и сейчас. Нам довольно кота, правда? Что, Сережа, не стесняешься теперь брать его на колени?
– Нет. Я ему очень благодарен. Он словно связывает нас с Ниной. Особенно теперь, когда кажется, что она уже где-то близко. Вот появится – и будет все точно так же, как тогда: мы с тобой, наша дочка, этот кот… Даже твоя чашка с золотой каемкой.
– Кстати, чашка… Она ведь никогда не была полностью золотой внутри? Только ободок? Я ничего не путаю?
– Да, конечно, такой широкий, я прекрасно помню… Почему ты спрашиваешь?
– Так просто… Нет, Сереженька, так же не будет – и к лучшему. Я как подумаю, что слишком уж наша дочка настрадалась… Ведь она его… этого… столько лет любила… Наверно, и сейчас любит. Только его одного – других и видеть никогда не желала. Почему?! Мы ее с такими женихами знакомили! А он обращался с ней хуже, чем с собакой, бросал на много лет, женился на другой, разводился, вновь с ней заигрывал, а потом опять оскорблял по-всякому… А Нина все равно его ждала и каждый раз к нему возвращалась, – на первый же свист бежала, именно как собака. Еще и годами содержала, когда он работать отказывался. Даже в дом к нам, родителям, его привести стыдилась, но себя так переломить и не смогла, силы воли не хватило. Может, болезнь у нее такая?
– Я и сам часто задавался этим вопросом. Но теперь, здесь, перестал. К чему? Есть загадки, которые нам разгадать не дано. Вернее, их просто не положено разгадывать тем, кому они не предназначены. Ну, а Ниночка, я уверен, рано или поздно раскроет эту тайну.
– Но я – мать, и имею право задумываться, почему так поступили с моим ребенком!
– Да брось, Соня. Какие у нас теперь права… Сидим здесь, на северном склоне, – и слава Богу, что хоть у самого подножья прилепились. Могло быть много хуже, сама знаешь.
– То-то ты все рвешься то вверх, то на юг.
– Да. Неугомонный я тебе достался. Но ты ведь знала, за кого выходила…
– Нет. Все сорок шесть лет я каждый день открывала в тебе что-то новое. Неизменным с самого начала оставалось только одно – твоя вопиющая небрежность. Неужели трудно было, например, застегиваться на нужные пуговицы? Помнишь, мы с Ниной ехали в гости, и на эскалаторе по пути наверх ты застегивал куртку наугад и как попало, при этом размахивая свободной рукой и с выражением декламируя Каррансу, – неудивительно, что промахнулся даже не на одну, а на две пуговицы… Потому мы и задержались, выйдя за стеклянные двери, – ведь не могла же я допустить, чтобы ты так и пошел по улице… И, главное, я тебя почти успела перезастегнуть!