Наслушавшись этих историй, я захотел хоть одним глазком взглянуть на таинственную китаянку и в середине мая вновь наведался в те края и взобрался на знакомую стену.
В саду было тихо и пустынно, только журавль одиноко бродил возле пруда. Двери павильона были наглухо затворены. Увитый глициниями навес украсился гроздьями лиловых цветов, на воде покачивались кувшинки, плакучая ива сверкала на солнце своими длинными, похожими на мокрые кудри ветвями, а на пригорке с южной стороны среди декоративных скал пышно цвели пионы. Вот и все, что мне удалось увидеть.
Но не прошло и недели, как я узнал, что в этом прекрасном, тихом саду случилась трагедия, всколыхнувшая весь город: Тэруко заколола кинжалом возлюбленную своего отца.
Это жестокое, с привкусом мелодрамы убийство произошло средь бела дня, погожего и ясного, как всегда в преддверии лета. Игравшая с журавлем девочка внезапно набросилась с кинжалом на подошедшую к ней китаянку. Та кинулась прочь, оглашая сад громкими воплями, но никто не обратил на них внимания, решив, что кричит журавль. Миниатюрная, ростом с Тэруко, она обежала пруд, мелко перебирая своими крошечными ножками, и вскарабкалась на южный пригорок. Тэруко настигла ее возле цветущих пионов и повалила наземь. Между ними завязалась борьба; сцепившись, они кубарем скатились вниз, и там, под сенью плакучей ивы, девочка вонзила ей в горло кинжал, прошептав по-японски: «Это тебе за маму!»
Надсадный клекот умирающей был опять-таки неотличим от крика журавля.
1921
Голубой цветок [51]
«А ты, я вижу, еще похудел. С чего бы это? Да и выглядишь неважно…» Это замечание, брошенное его приятелемТ , которого они только что встретили на перекрестке Овари-тё, заставило Окаду вспомнить бурную ночь с Агури, и он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Вряд лиТ подтрунивал над ним, намекая на его связь с этой девушкой, – их роман не составлял ни для кого секрета, и в том, что они с Агури решили вместе прогуляться по Гиндзе, не было ничего удивительного, но для Окады с его мнительностью и тщеславием слова приятеля прозвучали как гром среди ясного неба.
С некоторых пор все вокруг отмечали, как сильно он похудел. Это обстоятельство тревожило и его самого. Последние полгода он буквально таял на глазах, от его былого дородства не осталось и следа. Каждый раз, приняв ванну, он рассматривал свою тщедушную фигуру в зеркале, и это зрелище повергало его в ужас. Еще два-три года назад все находили, что у него женское сложение. Он гордился своим гладким, упитанным телом и, бывало, сидя в бане с друзьями, говаривал с лукавой усмешкой: «С такими телесами меня можно принять за женщину, не правда ли? Только чур не подумайте чего-нибудь этакого!»