Глава 1
Октябрь 1957 года
Нью-Йорк, Манхэттен
Дождь на Пятой авеню в этот вторник имел вкус ржавого железа и дешевого табака. Он не очищал город, а, напротив, прибивал к асфальту всю накопившуюся за неделю грязь, превращая улицу в черную, маслянистую реку, в которой тонули отражения желтых кэбов и тревожных красных светофоров. Ветер с Атлантики швырял горсти ледяной воды в лица прохожим, заставляя клерков втягивать головы в плечи, а дам прижимать к груди бумажные пакеты с покупками.
Обычно в такой час, когда офисный планктон мигрирует в сторону метро, а огни баров еще не набрали полную силу, у витрин магазинов электроники никто не задерживался. Телевизоры, выставленные за стеклом, обычно транслировали «Я люблю Люси» или унылые новости CBS, где ведущий с лицом похоронного агента рассказывал о забастовках докеров.
Но сегодня у витрины флагманского салона RCA Victor образовалась пробка.
Сначала это были два-три человека, решивших переждать самый сильный порыв ветра под козырьком. Потом к ним присоединилась пара влюбленных. Затем — стайка клерков. Спустя десять минут тротуар был заблокирован плотной, молчаливой стеной из мокрых плащей, фетровых шляп и зонтов.
Люди стояли плечом к плечу, не обращая внимания на хлещущую с неба воду. Тишина в центре Манхэттена казалась аномалией, дырой в ткани реальности. Не было слышно обычного гула разговоров, смешков или ругани. Только тяжелое, сопящее дыхание толпы и шелест шин по мокрой мостовой.
За бронированным стеклом витрины, на постаментах, драпированных синим бархатом, работали двенадцать новейших телевизоров. Двенадцать выпуклых глаз, смотрящих в душу мокрой, уставшей Америки.
Изображение было пугающе, неестественно идеальным. Никакого снега, никакой ряби, свойственной сигналу, идущему через океан. Картинка обладала глубиной и объемом, словно стекло кинескопа было не границей, а окном в соседнюю комнату.
— Джим, это ведь не NBC? — тихо спросила женщина в бежевом тренче, вцепившись в локоть спутника. Ее голос дрожал, но не от холода.
Мужчина, типичный банковский служащий с усталыми глазами, покачал головой. Он не мог оторваться от экрана.
— Нет, Мэри. У NBC нет таких камер.
На экранах разворачивалась жизнь, которой не существовало. Или, что было страшнее, существовала, но не для них. Камера плавно скользила по интерьеру, который мог бы присниться фантасту, пишущему о двухтысячном годе. Просторная кухня, залитая теплым, янтарным светом. Стены цвета слоновой кости, мебель с плавными, текучими линиями, лишенная острых углов. Никакого пластикового китча, которым были забиты американские универмаги. Здесь царили хром, стекло и полированное дерево.