Глава 1
Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми, случайны.
Каждый раз в Санкт-Петербурге наблюдаются ровно одни и те же виды лжи: первая — это прогноз погоды, заверяющий, что сегодня-то непременно будет солнце, и мне не обязательно брать с собой зонт; вторая — это вечное «я перезвоню» и третья — мои аплодисменты.
Я стою в седьмом ряду партера, и кажется, что меня зажало между, я бы сказала «грузной» дамой в бархате (но нет, просто толстой), от нее пахнет нафталином и «Красной Москвой», и тощим студентом консерватории, у которого мокрые ладони, и он все время ерзает. На сцене какой-то юный гений терзает виолончель, выдавливая из нее какой-то ужасный звук, похожий то ли на скрип телеги, то ли на стон умирающего кита, но последнего, благо, я никогда не слышала. Публика вежливо скучает. Кто-то украдкой проверяет часы, кто-то спит с открытыми глазами. Еще немного, и этот скучный концерт превратится в настоящее бедствие.
Им всем плевать. Мне — тем более, но мне за это платят.
— Сейчас, — командует мне в наушник старший координирует.
Я выжидаю ровно секунду. Гений на сцене вскидывает смычок, повисает драматичная пауза. И я делаю это.
Я хлопаю. Сначала один звонкий, уверенный удар ладоней. Потом второй. Третий. Я вкладываю в этот звук всю свою страсть, которой в его музыке нет и в помине. Я изображаю восторг. Я кричу «Браво!», идеально дозируя громкость, чтобы это звучало не истерично, а искренне.
Эффект толпы срабатывает безотказно. Сонная биомасса вокруг меня вдруг оживает. Соседка в бархате вздрагивает, и тоже начинает хлопать. Студент подхватывает. Через десять секунд зал взрывается овациями. Гений кланяется, сияет, словно начищенный до блеска самовар. Он думает, что он бог. Он думает, что покорил их сердца. Наивный мальчик. Да ты просто оплачен по тарифу «Премиум» с выходом на бис, вот и все.
Концерт резко меняет свою оценку с «тухлого» на «потрясный», ведь зрителям в сердечко всегда западает лишь два момента: их ощущения в начале представления и в его конце.
Я — Анна Ромашкина. Мне двадцать, у меня ангельские голубые глаза, светлые локоны до лопаток и репутация девочки-одуванчика. А ещё я профессиональный клакер. Наемная совесть этого города. Я за дорого продаю эмоции тем, кто не способен их вызвать самостоятельно.
Когда концерт заканчивается, я чувствую привычную усталость в плечах. Руки гудят. Улыбка, будто приклеенная к лицу скотчем последние два часа, начинает сползать, обнажая мою настоящую суть — уставшую, злую и чертовски голодную. В зале неимоверно жарко, и вероятно, если я случайно задену ресницы пальцами — под глазами останутся черные следы. Мне не нравится ярко краситься для концертов в филармонии. Я считаю, что подобного рода макияж мне не идет.