Вайстор даже не взглянул на него, когда глухо прокаркал:

— Майор, ты сражаешься за Рейх или за бумажки, которые нацарапал какой-то еврейчик в Женеве?

Затем старик резко развернулся, и его ледяные глаза буквально впились в офицера вермахта. — Русские совместно со своей нечистью уже уничтожили весь твой батальон, Хоффман! Хочешь, чтобы они уничтожили всех нас? А они это сделают и не будут пускать сопли, когда настоящих арийцев не останется на этой земле!

Кранц медленно поднялся и подошёл к майору:

— Карл прав, Фридрих. Мы должны это сделать для нашей победы. Жизненная сила этих унтерменшей, недостойных даже чтобы дышать с нами одним воздухом, даст отличный магический поток. И с его помощью мы сможем отомстить нашим врагам за гибель твоих солдат.

Слова Кранца прозвучали как попытка смягчить неизбежное, но Хоффман видел в них лишь циничную попытку придать жуткому древнему ритуалу некое оправдание.

— Распорядитесь, майор, чтобы охрана подготовила отдельный загон для пленных, которых мы отберём, — сухо произнёс Штайнер. — На этом ваша задача заканчивается, герр Хоффман! Идите и старайтесь думать о величии арийской расы, а не о каких-то там недочеловеках.

— Вольфи, — проскрипел старик, — передай техникам, чтобы разобрали остатки резонатора и вспомогательных узлов. Как закончат, первым же самолётом пусть отправляют всю технику в Берлин Зиверсу. Они нам больше не понадобятся, а он найдёт им лучшее применение. Всё, хватит, — старик резко хлопнул в ладоши, — за работу!

Штайнер кивнул, разворачиваясь на каблуках, и вышел из палатки. Кранц, прижимая к груди фолиант, последовал за ним — когда старый эсэсовец требовал выполнения своих приказов с подобной интонацией, стоило бежать их выполнять со всех ног.

Хоффман задержался на мгновение, бросив взгляд на пепельницу, в которой ещё тлели остатки берлинской шифровки. Внутри него что-то окончательно надломилось — он так и не смог принять «новые» методы ведения войны, насаждаемые эсэсовцами.

Это была уже не война, в том смысле, в котором её понимал майор. Это была бойня, санкционированная высшим руководством рейха. Убивать пленных в понятии настоящего воина и офицера, каким считал себя майор, было недостойно, бесчестно и позорно. Он больше не желал в этом участвовать. Он хотел уйти, но не знал, как это сделать…

Хоффман вышел из палатки в полном раздрае чувств. Солнце уже клонилось к горизонту, раскаляя бетонные плиты бывшего Севастопольского аэродрома, временно превращенного в лагерь для русских военнопленных. Горячий ветер, гонявший по потрескавшейся взлётной полосе пыль и сухую траву, нёс с собой тяжёлый запах пота и крови.