усталые души не возносятся зимним ветром на небо, чтобы во веки веков свидетельствовать против вас голосом своего Христа: «Я был наг, и вы не одели меня»? 131. В-третьих и в-последних, возьмите, наконец, искусство строительное, самое могучее, гордое, стройное, самое прочное из всех человеческих искусств; произведения этого искусства обладают наивернейшею накопляемостью, не подвержены гибели, не нуждаются в возобновлении; если они сработаны хорошо, они будут стоять крепче шатких утесов, прочнее осыпающихся холмов. Искусство это связано со всякой гражданской гордостью, с самыми священными принципами; оно служит летописью человеческого могущества, исходом человеческому энтузиазму; оно дает человеку верную защиту, определяет жилище человека и делает это жилище дорогим. И вот, простроив шесть тысяч лет, что же мы сделали? От всей этой силы и уменья по большей части не сохранилось и следа, ничего, кроме обрушившихся камней, которыми завалены поля и запружены потоки. Но из всего, что истребили время, беспорядок и злоба, что же действительно осталось нам? Неужели мы, созидающие и прогрессирующие существа, с властными умами и искусными руками, способные работать сообща и жаждущие славы, неужели мы не можем поспорить в удобствах жизни с лесными насекомыми, и в подвигах – с морскими червями? Напрасно бесится белый прибой, кидаясь на укрепления, воздвигнутые убогими атомами едва зарождающейся жизни; но те места, где жили когда-то наши благороднейшие народы, едва отмечены грядами бесформенных развалин. У муравьев и бабочек есть отдельные ячейки для каждого из детенышей, но наши дети свалены в грязные кучи в домах, которые душат их, как могилы; и ночь за ночью с перекрестков наших улиц раздается крик: «Я был странник, и вы не приняли меня». 132. Неужели же это будет так всегда? Неужели жизнь наша всегда будет без пользы и без обладания? Неужели сила ее поколений будет бесплодна как смерть, или она будет отбрасывать их труд, как дикое фиговое дерево сбрасывает свои безвременные плоды? Неужели же все это сон, – похоть очей и гордость житейская, – а если так, не можем ли мы жить во сне более высоком? Поэты и пророки, мудрецы и книжники, хоть они и ничего не сказали о жизни будущей, но сказали нам многое о жизни настоящей. У них, тоже и у них, были свои сны, и мы смеялись над их снами. Им снились милосердие и справедливость, мир и благоволение; им снились труд без разочарования и покой ненарушимый; им снились изобилие в жатве и избыток в житницах; мудрость в совете, предусмотрительность