— Не я. Мои невесты.

— Скорблю вместе с тобой, — Мункэ с сочувствием посмотрел на меня. Абылай кивнул:

— Присоединяюсь к соболезнованиям…

— Они живы.

Брови Мункэ взметнулись вверх от удивления. Впрочем, он быстро вернул свое обычное самообладание:

— Сильному воину — сильные женщины, — он одобрительно цокнул языком. — Береги их, Гэсер.

Я кивнул. Про раны Насти говорить не стал. Вряд ли старик тут сможет чем-то помочь.

— Так что ты можешь сказать о культе?

Мункэ замер, глядя в огонь, его руки сцепились в замок, а большие пальцы нервно закрутились один вокруг другого. Шаман кашлянул, будто горло пересохло, и неторопливо, нараспев заговорил:

— В степи о культе знают все, но говорить о нём не любят. После катастрофы, когда половина родов погибла, а вторая половина оказалась на грани вымирания от голода и болезней, некоторые шаманы отвернулись от Тэнгри и пошли за Эрликом. Он обещал им жизнь и силу. Цена была одна — человеческие жертвоприношения. Я знаю, что ты хочешь сказать, юноша, — шаман взмахнул рукой, останавливая Олега, — Тэнгри тоже требует жертв. Животных или пленных воинов. Но такие жертвоприношения не носят массовый характер. А эти… Они убивали своих. Проливали реки крови. Там, где появлялся культ, исчезали целые стойбища.

Старческий голос шамана сорвался, он тяжело закашлялся. Отдышавшись, вытер засаленным рукавом халата заслезившиеся глаза, потянулся за кумысом. Приникнув к пиале, он жадно глотал кислый напиток, белые струйки стекали по седой редкой бороде, капая на халат. Напившись, старик повертел чашу в руках, будто искал в ней ответы на заданные вопросы. Огонь в очаге треснул, выбросив искры, лицо шамана дрогнуло:

— Они предали Тэнгри, предали степь. Учение Тэнгри — о жизни, о родстве с духами, с землёй. А они… режут своих ради призрачного величия. В час катастрофы, когда рода гибли, люди теряли всё, дети умирали, стойбища пустели, их еще можно было понять — отчаяние сломает любого. Но сейчас!

— Это не просто шаманы, — Абылай с резким, словно выстрел звуком, стукнул коричневой, перекрученной артритом, как ветка саксаула, ладонью по столу. Он наклонился вперёд, локти упёрлись в колени, пальцы сжались в кулак. В хищных желтых глазах полыхнул яростный огонь. — Они подстрекают вождей. Обещают силу, власть, если те пойдут против меня. Дают мятежникам оружие и золото. Не наше. Не из степи. Эллины или эребы. Ходят слухи о каком-то неуловимом Ордене Тени. Кто это и что — не спрашивай. Не знаю. Мои юртаджи выяснить не смогли. Многие агенты бесследно пропали, — хан нервно дернул щекой, его глаза полыхнули звериной яростью. В расширившихся зрачках заиграло безумное багровое пламя. То самое, которое позволяло ему держать в страхе и относительном порядке вольную бесшабашную степь. Голос Абылая стал сухим, каркающим: