— И не говори. — Михаил Григорьевич указал мне на разложенную на полотенце снедь: вареные куриные яйца, ломтики сала, зелень, каравай хлеба и полголовки желтого сыра. — Чем, как говорится, богаты, тем и перекусим. Угощайтесь.

— Бать, ну ты совсем филантроп, — укорил отца Сергей. — Подвезти попутчиков от нас не убудет, но булки на деревьях расти пока не начали.

— Ну-ка, цыц! Будет он еще отца стыдить!

— Да нет, все правильно, — сглотнул я слюну. — Только с золотишком в последнее время не очень. Доллары возьмете?

— Да какие могут быть деньги? Угощайтесь, — наградил сына грозным взглядом Михаил Григорьевич.

— Нужны нам эти зеленые фантики. Вы патронами расплатитесь. — Серега сидел к отцу спиной и поэтому не увидел, как тот потянулся за кнутом.

— Ты что меня перед людьми позоришь? — Михаил Григорьевич неслабо протянул сынка плетью поперек спины. На коже осталась алая полоса.

— Ай! Бать, ты чего? Сам же всегда говорил!

— Я те дам — говорил! — Второй удар перечеркнул спину от левого плеча к пояснице. — Я те поговорю еще!

— Больно же! Бать, ну ты чё?

— Михал Григорьич! Нормально все. — Предложи мне кто такой обмен в рейде — в морду получил бы моментально. А тут — все же меня везут. И еда из воздуха у этих людей не появляется. К тому же патроны я достал вроде подмоченные… — Держи. Двух хватит?

— Хватит, — повел плечами и зашипел от боли Серега. Солнце спряталось за небольшой тучкой, подул ветерок, и сразу же похолодало. — Бать, кинь рубашку.

— Вы уж не серчайте на нас, — передав рубаху, примирительно вздохнул Михаил Григорьевич. — Молодежь нонче пошла… Да и время сейчас такое… Не поверишь, у нас на село всего два десятка ружей. Больше нельзя. В тайгу по трое ходим: один с ружьем, двое с самострелами. Вот парни и подвинулись на этой почве.

— Ничего я не подвинулся, — огрызнулся Серега.

— Поговори еще у меня. Вырастил коммерсанта на свою голову.

— Как же вы зимой без оружия? — удивился я.

— Да у нас рота егерей расквартирована. — Возница протянул мне ломоть посыпанного солью хлеба. — Спутница ваша пусть тоже угощается.

— У нее в котомке свои харчи заначены. Захочет — поест. — Я положил на хлеб ломтик сыра и откусил.

— Ну, тогда за знакомство. — Михаил Григорьевич достал бутыль с темно-зеленой жидкостью и налил в жестяные кружки пальца на два настойки. — На семи травах…

— А мне? — обернулся Сергей.

— У тебя рука… — хмыкнул еще не сменивший гнев на милость отец. — За дорогой смотри давай.

Настойка оказалась стоящей. Мягкой и бодрящей. Привкуса самогона не ощущалось вовсе. И еще от нее сразу же разыгрался аппетит. Хотя чему там разыгрываться? Сутки крошки во рту не было. Как бы мне хозяев так не объесть. Все, последний бутерброд.