Не отцовский приказ — ведь формально Эрвин выполнил все, что требовалось. Не надежда на награду или благодарность — он не ожидал такой роскоши.
Пожалуй, как-то его решение было связано с тем странным, недавно изведанным чувством. Эрвин слишком редко испытывал его, и потому остро помнил каждый миг: на Подоле Служанки в ожидании лавины, и на болоте, когда Дождь рвался навстречу чудовищу, и позже, когда Эрвин стоял пред лицом врага, спрятав меч за спиной. Дальний берег Реки чем-то напоминал это чувство.
Но решающей каплей был Филипп Лоуферт. Точней, не он сам, а Эрвинова неприязнь к нему — похотливому словоблуду с козлиной бородкой. Не будь неприязни, герцогский сын молча кивнул бы, и отряд повернул назад. Но Эрвину очень уж претило соглашаться с Филиппом, и это перевесило чашу сомнений.
Лорд Ориджин сказал:
— Мы построим плоты и найдем место, подходящее для переправы. Мне думается, вон тот островок с ивами вполне подойдем.
— Для переправы? — удивился Филипп. — Что вы задумали, молодой человек?
— Милорд, — поправил Эрвин. — Я задумал переправиться за Реку и двинуться дальше вглубь Запределья. Там может обнаружиться приток Реки, или другая речка — поменьше, пригодная для плотины.
— И до каких пор мы будем идти туда, мо… милорд?
— Пока я не прикажу иное.
Искра 2 июня 1774 г Фаунтерра, дворец Пера и Меча
Дворец Пера и Меча, престольная резиденция Династии, сверкал миллионом огней. Сияли искровые фонари в аллеях сада, в витых канделябрах по стенам помещений, отражались в мраморе ступеней и лакированном паркете залов. Несмотря на то, что солнце еще не зашло, зажглись под потолком многоярусные хрустальные люстры. Вторя чудесному сиянию дворца, блестели украшения на одежде: бриллиантовые колье и диадемы, изумрудные серьги, жемчужные подвески, рубиновые запонки и пуговицы… Бесконечная череда карет катилась подъездной аллеей. Роскошно наряженные, увешанные драгоценностями, оплетенные паутиной золотых узоров люди вливались в парадные залы. Цвет высшего столичного общества заполнил дворец буйством жизни и красок.
Мира пребывала в смятении, близком к панике. Люди. Люди! Люди!!! Огромная масса их — напыщенных, галдящих, в пух и прах наряженных, чужих. Движение повсюду: расхаживают, шатаются, шествуют, переминаются, снуют… Подают руки, жеманно обнимаются, восклицают с деланной радостью, окают, льстят, кого-то кому-то представляют, похохатывают… Свет был слишком ярок: глаза слезились, непривычные к такому обилию искры. Звуков чересчур много: церемонно радостная музыка силилась перекрыть гомон голосов, но лишь смешивалась с ним и терзала уши. И слишком много людей. Мире казалось, что ее вот-вот затопчут… или внезапно схватят и заорут на ухо: «Я так рад! Позвольте вам представиться!» Неясно, какой из этих вариантов страшнее. В числе прочих наставлений графини Сибил звучало и такое: «Не липни к стене, как будто смущаешься. Так делают только нищие полукровки». Мира изо всех сил старалась держаться ближе к центру залы, но против воли постепенно сдвигалась на край и вот уже снова обнаруживала себя прижавшейся к бронзовой раме одного из настенных зеркал.