Стремительное нападение на хвост колонны французских канониров было не только храбрым маневром, но и продуманной тактической уловкой. Дорохов заранее предвидел, что именно здесь, в этом узком проходе между могилами, гусары не смогут развернуться, и потому его собственные кавалеристы сумеют нанести неприятелю сокрушительный урон. Отдавая приказы и одновременно трофейным палашом поражая вражеских артиллеристов, Федор ощущал, что настал момент, когда судьба сражения может повернуться в любую сторону. Но, его глаза горели решимостью. Поручик надеялся, что каждый из всадников его отряда, лихо выскочивших из засады и набросившихся на французов с остервенением, понимал, насколько сейчас важно действовать беспощадно, чтобы не дать врагам шансов опомниться и привести хоть одну пушку из походного положения в положение для стрельбы.

Французские гусары, ошеломленные внезапностью нападения, не успевали толком организовать защиту. Их лица, искаженные ужасом, были полны недоумения — как же так произошло? Они, привыкшие к победам, не могли поверить, что в этот холодный зимний день их колонна окажется в ловушке возле того самого места, где должен находится штаб полка. Я наблюдал за метанием неприятеля, зажатого на дороге и попавшего под наш огонь, с холодным спокойствием. С высоты монастырской башни я хорошо видел, как семеновцы, скрывшиеся среди могил, наносили урон супостатам, метко стреляя. И стрельба их была более частой, чем обычно, поскольку, ради достижения скорострельности в первые же минуты боя, когда противник еще не опомнился, я снова выдал всем нашим стрелкам по три заряженных ружья, повторив свою же уловку, которую уже применил раньше в бою возле рудника. И это возымело действие. Пули семеновцев, словно злые смертоносные пчелы, жалили французских гусар в то время, как они, застряв на дороге, не имели никакой возможности добраться до наших стрелков, засевших за укрытиями из могильных камней и ельника.

Поскольку гусары, зажатые сзади своими собственными обозными телегами, а спереди упершиеся в нашу предвратную баррикаду из поваленных деревьев, в своих тщетных попытках развернуться сбивались в кучу, то почти каждый выстрел получался метким, нанося урон всаднику или коню. Погибая в узостях, расстреливаемые и с кладбища, и со стен монастыря, и из-за баррикады возле ворот, гусары, пытаясь вырваться из ловушки, давили конями друг друга. Воздух наполнился диким ржанием погибающих лошадей, воплями раненых людей и французскими ругательствами.

Но, исход боя все же висел на волоске. Ведь, если бы французы смогли задействовать хоть одну из своих пушек, то победа могла достаться им. И в тот момент все зависело от русских драгун, которые делали все возможное, чтобы не позволить этого противнику. Их сабли сверкали сталью под холодными лучами морозного солнца, и горячая кровь, брызгавшая из ран, парила, смешиваясь с морозным воздухом. А тела павших создавали на фоне белоснежного снега зловещую картину побоища.