Подальше от городских стен человеческих отходов стало меньше, поскольку потянулись ограды скотских загонов и крепко понесло навозом. Заморосил дождь. Людей по-прежнему не встречалось, лишь изредка доносились смутные голоса. Ну, как голоса — обрывки грубой и унылой ругани.

— Кажется, я этот мир знаю, — задумчиво сказала Профессор. — Он сугубо режиссерской трактовки, долгостройный и чрезвычайно полнометражный, без щадящих антрактов и буфетов.

— На театр вообще не похоже.

— Так чисто киношное восприятие. Слышишь — матерятся на два тона, явная студийная озвучка, старательная, но принципиально гнусавая. И все в монохромных тонах, с преобладанием коричневатых. Реальность, невыносимо воздействующая на подсознание драматургической композицией, глубиной культурных наносов и тинной цепкостью утопически рационализирующих клоповидно-чесоточных подтекстов. Вот нас угораздило.

— Может, вернемся? Аппарат мы не разбирали.

— Это мы правильно, предусмотрительно. Но нужно как минимум поужинать и узнать, когда контрабандисты прибудут.

Укс подумал, что насчет ужина — спорно. Траванешься в таком чудном городке в два счета, даром что желудки воздухоплавателей ко всему привычные. Но насчет контрабандистов Лоуд права — единственная путеводная нить наверх, к просвещенной Лапуте.

— Так каким вариантом работаем? — уточнил пилот.

— Какой же тут выбор? Цепляй ошейник, Хозяин. Будем изображать «собаку палкой бей!», иное здесь вряд ли на бис воспримут. Ну и сыграешь что-то нейтральное. Нам много-то не надо, на пару мисок похлебки наскрести и хорош.

Устроились у какого-то кабака — здесь уличные крыши смыкались над головой, было относительно сухо. Из заведения пахло кислым пивом, пережаренным мясом, правда, и свежим хлебом тянуло — относительно аппетитно. Укс перебирал струны, наигрывая «Где эта барышня, где этот дом», Профессор, натягивая поводок, кланялась прохожим и сглатывала слюну. Ну, это она сама виновата — нужно было на Большом Гэсе перекусить, Укс там хоть позавтракать успел.

Прохожие не останавливались — поглядывали на лицедеев, кое-кто бросал на разостланную тряпицу медную монетку, но потом поспешно проходил мимо, даже ускорял шаг. Горожане тоже были «монохромными» — в темных обносках и лохмотьях, сплошь сутулые или нездорово толстые. Исключение составляли монахи — в относительно добротных рясах из серой шерстяной ткани, как на подбор крепкие, подпоясанные ремнями с оружием. Эти смотрели высокомерно, если не сказать, что с презрением. Кстати, Укс впервые видел монахов с армейскими знаками различия — на плечах слуг божьих красовались матерчатые погоны — не особо единого образца, но с четкими диагональными нашивками и зигзагами. Попадались и представительницы воинствующего ордена — прошла монахиня гвардейского роста, даже в рясе вызывающе стройная, с бедрами, эффектно охваченными ремнями, отягощенными длинным мечом-полуторником. Капюшоном низко надвинут на красивое злое лицо. Глянула на музыкантов с омерзением, цыкнула-сплюнула, снайперски угодив плевком прямо на медяки.