— Зачем вы мне это говорите?
— Потому что вижу, что он впервые в жизни не может справиться сам.
— Это не моя ответственность.
— Ошибаетесь.
Я медленно поставила чашку.
— Нет. Моя ответственность закончилась в тот день, когда наш брак закончился.
Он смотрел тяжело, пристально.
— Вы умная девушка. И должны понимать: мужчина вроде моего сына не рушится из-за прихоти. Если он не отпускает, значит, было что-то ещё. Что-то, чего вы ему не сказали.
У меня на секунду остановилось сердце.
Он не знает.
Он просто проницателен.
— Вы пришли меня допрашивать? — спросила я ледяно.
— Я пришёл понять, не совершаете ли вы оба ошибку, о которой будете жалеть всю жизнь.
— Уже совершаем.
— Тогда остановитесь.
Я горько усмехнулась.
— Вы так говорите, будто у жизни есть кнопка “назад”.
Он вдруг подался вперёд.
— Скажите честно. У вас кто-то появился?
Я так резко подняла глаза, что едва не выдала себя.
— Нет.
— Тогда что удерживает вас от разговора с ним?
Мой сын.
Мой страх.
Моя гордость.
Моё знание о том, каким он становится, когда считает что-то своим.
Я медленно выдохнула.
— То, что любовь не всегда делает безопасно.
Он долго молчал.
А потом сказал очень тихо:
— Жаль, что вы узнали это о моём сыне раньше, чем он сам.
Эта фраза ударила неожиданно сильно.
Потому что в ней была не защита сына.
Не нападение на меня.
А горькая правда старшего мужчины, который слишком хорошо знает, какой ценой иногда даётся сила.
Когда мы вышли из кафе, он вдруг задержал взгляд на моём животе. Всего на секунду. Не дольше. Но у меня всё похолодело.
Нет.
Он не мог заметить.
Или мог?
— Берегите себя, Ева, — сказал он спокойно.
Я кивнула и ушла, чувствуя, как по позвоночнику катится ледяной пот.
Глава 42
Глава 42
После встречи с его отцом я почти не спала.
Мне всё время казалось, что он догадался. Что секунды его взгляда на мой живот хватило, чтобы сложить два и два. Что теперь Артём узнает. Что дверь в мою хрупкую, выстроенную по кусочкам жизнь вот-вот распахнётся с грохотом.
Но дни шли, и ничего не происходило.
Ни звонка.
Ни визита.
Ни внезапной атаки из прошлого.
Зато шевеления Мирона стали отчётливее.
Теперь он не просто “скользил”. Он толкался. Особенно по вечерам, когда я ложилась на бок и наконец переставала носиться. Иногда так резко, что я невольно ойкала. Иногда мягко, словно водил ладошкой изнутри по моему животу.
Я разговаривала с ним.
Тихо.
Глупо.
Невозможно нежно.
— Ты мой храбрый, да?
— Не пинай маму в мочевой пузырь, пожалуйста.
— Ещё чуть-чуть, маленький. Мы справимся.
— Только расти здоровым. Всё остальное я вынесу.
Беременность вообще странно меняла приоритеты. Вещи, из-за которых раньше я могла ночами реветь, теперь казались вторичными рядом с тем, как ровно ли бьётся его сердце, не тянет ли живот, не слишком ли я устала, не навредил ли мне очередной приступ стресса.