Мир сузился.
Но в этой узости была какая-то пронзительная ясность.
В декабре я сильно простыла. Ничего критичного, но температура поднялась до тридцати семи с хвостом, нос не дышал, ломило всё тело, а я при любом чихе впадала в панику, будто простуда сейчас немедленно доберётся до ребёнка. Мама поила меня морсом, укутывала, ругалась, что я мало ем, а Саша приволокла целую сумку “разрешённых беременным радостей”, от ромашки до смешных тёплых носков с медведями.
И именно в этот период снова появился Артём.
Не лично.
Через курьера.
Мне привезли коробку с фруктами, лекарствами, увлажнителем воздуха для спальни и запиской его почерком:
“Мне сказали, ты заболела. Береги себя. Пожалуйста.”
У меня задрожали руки.
Он всё ещё знает, когда мне плохо.
Он всё ещё может влезть в мою жизнь даже через расстояние.
Я долго сидела над этой запиской.
Потом разорвала её на мелкие кусочки.
А потом расплакалась, собирая обрывки обратно из мусорного ведра, потому что не смогла до конца выкинуть его слова.
Какой позор.
Какое унижение — любить человека даже там, где давно решила от него спасаться.
Ночью, лёжа в горячке, я вдруг представила, что было бы, скажи я ему сейчас правду.
Он бы приехал.
Срочно. Немедленно. Без спроса. Забрал бы меня в лучшую клинику. Поднял бы на уши врачей. Купил бы всё. Контролировал бы всё. Любил бы по-своему — сильно, душно, тотально.
И, может быть, мне стало бы легче физически.
Но я снова перестала бы принадлежать себе.
С этой мыслью я уснула.
А утром поняла, что всё-таки начинаю ненавидеть выбор, который сама же и сделала.
Глава 43
Глава 43
Новый год мы встречали тихо.
Без шума.
Без компаний.
Мама настояла на салатах, Саша приволокла безалкогольное шампанское, я сидела в мягком платье цвета молока и гладила большой уже живот, на который Мирон отвечал особенно активными толчками, будто тоже чувствовал общее возбуждение праздника.
— У тебя сын будет тусовщик, — заявила Саша, приложив ладонь к моему животу и получив ощутимый пинок. — Ого! Это за что?!
— За фамильярность, — фыркнула я.
Мама улыбалась, глядя на нас.
И где-то под этой домашней, почти уютной картинкой жила моя постоянная боль: должно было быть иначе. Должен был быть он. Должен был стоять рядом, спорить про ёлку, есть оливье, целовать мой живот и, возможно, впервые в жизни по-настоящему учиться быть мягким.
Но его не было.
И это было моим выбором.
В двенадцать, пока по телевизору что-то говорили нарядные люди в студии, я поймала себя на том, что всё равно думаю о нём.
Где он сейчас?
Один?
С кем-то?
Пьёт?
Работает?
Вспоминает ли меня?