— Дышим, мама, дышим, — говорила акушерка.
Мама.
Да.
Я уже была мамой, даже ещё не увидев его.
Между схватками я проваливалась в полубред. И почему-то именно в эти минуты всё время вспоминала Артёма. Его руки. Его голос. Его невозможную привычку всё контролировать. И думала с безумной, почти обиженной яростью:
Где ты?
Ты должен был быть здесь.
Ты должен был знать.
Но это я выбрала иначе.
Я.
К утру сил почти не осталось.
Мне казалось, я не смогу. Что тело сейчас просто расколется. Что я слишком маленькая, слишком измученная, слишком одинокая для такой огромной боли.
А потом мне положили его на грудь.
Тёплого.
Скользкого.
Кричащего.
Живого.
— Поздравляем, у вас мальчик.
Я смотрела на него сквозь слёзы и вообще не понимала, как мир после этого должен продолжать существовать в прежнем виде.
Он был крошечный.
Мой.
Смятый, красный, сердитый.
Совершенный.
— Мирон, — шепнула я, целуя мокрый лобик. — Мой хороший.
Он заплакал громче.
А я вместе с ним.
Потому что никогда ещё не чувствовала такой чистой, дикой, разрывающей любви.
А потом он открыл глаза.
Совсем ненадолго.
И у меня внутри всё оборвалось.
Потому что в этом маленьком, невозможном лице уже были черты его отца.
Тот же лоб.
Те же тёмные ресницы.
Тот же поворот бровей.
Я прижала сына к себе крепче, закрыла глаза и поняла:
что бы я ни делала дальше, спрятать прошлое окончательно у меня всё равно не получится.
Оно уже лежит у меня на груди.
И дышит.
Глава 47
Глава 47
Первые недели после родов — это не счастье в чистом виде.
Это счастье вперемешку с кровью, молоком, бессонницей, страхом и таким уровнем нежности, что от него иногда хочется просто сесть на пол и рыдать.
Я не знала, что можно уставать до дрожи в коленях и при этом быть бесконечно благодарной за каждую секунду.
Мирон был крошечный.
Тёплый.
Тяжёлый ровно настолько, чтобы, взяв его на руки, я снова и снова поражалась: неужели это всё моё? Неужели я правда его мама?
Он ел каждые два часа. Потом срыгивал. Потом плакал. Потом засыпал на пятнадцать минут. Потом снова хотел есть. Я жила циклами в сорок минут, и иногда мне казалось, что слово “время” больше ничего не значит.
Мама помогала как могла. Без неё я бы, наверное, просто развалилась в первую же неделю. Она готовила, гладила пелёнки, укачивала внука, пока я мылась быстрее солдата на фронте, напоминала поесть, ругалась, если я сидела голодная с ребёнком у груди по три часа подряд.
— Ева, ты рухнешь, если не начнёшь хотя бы чай пить вовремя.
— Потом.
— Нет такого слова у кормящих матерей.
Саша влетала вихрем, приносила подгузники, кремы, смешные слипики с надписями вроде “будущий разбиватель сердец”, а потом сидела рядом, глядя на Мирона с таким восторгом, будто он изобрёл электричество.