Александра стиснула зубы. Нет. Не сейчас. Она не может рисковать. Сначала надо осмотреться, понять, каким вырос Роман, каковы его взгляды, насколько он привержен родовым предрассудкам. Настя говорит — он хороший. Настя вообще смотрит на него влюбленными глазами, что не удивительно, а влюбленные глаза многого не видят.

Но если судить по тому, что она увидела сама — Роман не показался ей жестоким или чванливым. Скорее — собранным. Спокойным. С той особенной повадкой человека, который привык отвечать за себя и за других. И смотрел он на Настю с теплотой. Это было заметно.

Значит, с Настей ей пока и нужно держаться. Через нее — узнавать, через нее — понимать, кем стал Роман и каковы его отношения со своей семьей и Зубовыми. И Александра решила ничего ему не говорить. Во всяком случае — пока.

С этой мыслью она наконец уснула. Рядом тихо дышала Софья. За стеной, в зале, стихли шаги — Роман тоже лег спать.

* * *

Царицын

Петр Егорович возвращался из порта в сумерках. Декабрьский день выгорел быстро, как свечной огарок, и теперь над Волгой стояла та особенная плотная темнота, какая бывает только зимой у большой воды — ни звезд, ни месяца, только ветер тянет с реки колкой крупой.

В порту он пробыл до обеда, а задержался из-за Тихомирова — портового инженера, с которым пришлось осматривать шхуну и составлять ведомость работ. Приказ из Адмиралтейства пришел вчера: по весне «Тарантулу» доставят паровой котел, и к тому времени судно должно быть готово к его установке. Никаких чудес парового века — всего лишь вспомогательный двигатель, который позволит шхуне маневрировать в штиль и не зависеть от буксиров. Но даже такая малость требовала переделки кормовой части — усилить шпангоуты, перебрать обшивку в районе машинного отделения, подготовить фундамент под котел, а главное — уже сейчас вытопить судно изо льда, пока Волга не схватилась намертво, и отвести его в сухой док.

Собственно, этим и были заняты его мысли, пока он шагал по обледенелой мостовой к дому: успеют ли, хватит ли рабочих рук, не подведет ли погода. Лед уже встал у берега — тонкий, еще прозрачный, но с каждым морозным днем он будет нарастать, и тогда выводить шхуну станет втрое тяжелее. Люди Тихомирова уже начали окалывать корпус, и утром Петр Егорович распорядился ставить вокруг шхуны рогожные щиты — чтобы уберечь лед от нового смерзания. Тихомиров кряхтел, но согласился.

Мысль о том, что его шхуну будут переделывать, отзывалась в Петре Егоровиче странным чувством — смесью хозяйственной гордости и смутной тревоги. С одной стороны, новшество сулило преимущества. С другой — он слишком привык к своему судну таким, каким оно было: деревянный корпус, паруса, снасти, все знакомое до последнего шпангоута. Всякий капитан знает — корабль, который прошел с тобой не один рейд, становится почти живым существом. И менять в нем что-то — все равно, что делать операцию близкому человеку. Но приказ есть приказ.