остаться дома. Силы Морганы поддерживала лишь надежда оторваться во время охоты от матери и переговорить с Уилбертом наедине. Надежда, как она понимала, призрачная. Ей бы никогда не позволили в одиночку ускакать далеко вперед. И, даже если бы произошло чудо, она не сумела бы связать при нем и двух слов, не говоря уж о таком рискованном предложении, как выбор между венчанием в Шотландии и убийством из милосердия. Он не стал бы смеяться, но, вероятно, повезли бы ее не в Шотландию, а к специалисту по душевным болезням. К тому же, зная амбиции барона Гримвуда, Уилберта тоже кому-то да продали бы: деньги их семейству были без надобности, а вот бедная дворянка хорошего рода сошла бы за удачную партию. Правда, у «товара» имелся видимый дефект: лет семь назад, будучи в школе, Уилберт неудачно сломал ногу. Подробностей Моргана не знала. Вышла какая-то некрасивая история, в которой фигурировал разбитый нос виконта, падение с лестницы и скверно оказанная помощь. Дело было давнее и темное, но теперь Уилберт ходил с тростью, а танцевать мог разве только в ее снах. Моргана бросила быстрый взгляд на леди Гримвуд. Мать называла ее не иначе как «испанская холера». Моргана не вполне понимала, сколько в этом определении неприязни, и сколько – зависти. Госпожа Пилар с ее южной красотой и в вызывающе рубиновой амазонке выделялась в толпе дам, как райская птица в стае галок. Она, несомненно, была красивой и смелой женщиной – и только. Хорошая женщина не допустила бы, чтобы ее покалеченный пасынок лез в седло на глазах у доброй сотни человек. «Боже, ты есть в небесах. Помоги Уилберту. Помоги мне. Нам не надо многого. Я готова жить у моря и вязать сети, сама разводить огонь в очаге и сама стряпать. Готова носить лен и есть соль дважды в году…» Моргана еще много чего пообещала бы в беззвучной молитве, обращенной к холодным осенним небесам, но тут снова звонко запела труба. Кавалькада тронулась. Собаки с лаем неслись впереди. Всадники замелькали размытыми цветными пятнами. Моргана, мертвой хваткой вцепившаяся в поводья, едва дышала в корсете. Эмбер, ее лошадь, мчалась вперед, сама выбирая дорогу. Свет, тень, яркие одежды, синее небо и серо-желтая трава сменялись в каком-то безумном хороводе. Она потеряла из вида Уилберта, мать, брата – всех, кого могла хоть как-то опознать. Сердце уже колотилось в самом горле. «А я и вправду могу упасть». Моргана словно очнулась, разом ощутив бьющий в лицо ветер, съехавшую на лоб шляпу, жесткие ребра корсета, тряску седла и дробь, которую выбивали