амазонки, и попытались погрузить на Эмбер, лошадь взбрыкнула. Граф молча поднял револьвер и выстрелил ей в ухо. Та упала мгновенно, как марионетка, которой разом обрезали все веревочки. Длинные ноги еще несколько секунд рыли траву, словно на ощупь искали там что-то, потом замерли. – Эта скотина убила мою единственную дочь. Мою горячо любимую Моргану. В синем небе скалилось золотое солнце, в лесу звонко пел рожок. Гон был в самом разгаре, и никто не заметил, что мир закончился. 2 – Человеческие чувства вам определенно чужды, не трудитесь их имитировать. Уилберт привычно сцепил зубы. Мастерицей имитировать человеческие чувства при их полном отсутствии был не он, а нынешняя леди Гримвуд. Правда, когда столь очевидный факт был озвучен впервые, лет десять-двенадцать назад, его выдрали розгами так, что пришлось лежать пластом целую неделю и врать брату про приступ сенной лихорадки. Не то чтобы удовольствие того не стоило – ребенком Уилберт повторял фокус, пока тот не утратил шарм новизны. Похороны не входили в список его любимых мероприятий, и в другой ситуации Уилберт бы огрызнулся, чтобы дать отцу повод оставить его дома. Представлять из себя нечто вроде кружевного зонтика, который берут с собой исключительно по капризу или крайней необходимости, конечно, было унизительно, особенно при условии, что зонтику следует вести себя хорошо. Но у лучшего друга Ламберта погибла сестра, и брат тяжело переживал. Уилберту никогда не хватило бы оптимизма считать Моргана де Монфора заодно и своим другом. У эльфского выродка не могло быть друзей. И, конечно, никогда не было. – Как вам будет угодно, отец. Барон Гримвуд, услышавший это слово в свой адрес, скривился, словно разом ощутил боль зубную и душевную. Нечто подобное происходило всегда, но, надо отдать должное, отец не потребовал перестать так к нему обращаться, как не требовал и раньше. Это была единственная месть, доступная Уилберту в детстве. Как он понимал, весьма и весьма жалкая. При одном взгляде на Роберта и Уилберта Гримвудов любой человек убедился бы, что перед ним стоят кровные родственники. Пусть Уилберт представлял собой почти точную копию матери, глаза он унаследовал отцовские, фамильного серо-синего цвета. Наверное, если бы не эта деталь, барон нашел бы способ утопить его как щенка, когда Ламберту исполнилось три года. Ну или в поместье имелись высокие и крутые лестницы, которые непременно сделались бы скользкими, родись Уилберт от блуда. Мраморной лестницы, широкой дугой спускающейся в гостиную, Уилберт перестал