не мог забыть все это. Эти воспоминания стали частью всей системы мироздания — с ее ужасом и красотой, грязью и ржавым цветом красного кирпича, темным и тайным одиночеством земли, трепетом и волшебством случайных дружественных голосов, утомленной, но дружелюбной продажной любовью проституток, изможденным утренним светом, озарившим горные хребты, и зелеными водами огромной заколдованной реки в мае, — все это было одно и едино, соткано по одной и той же схеме и согласовано по одному и тому же проекту, и надо сказать, этот проект был прекрасен. Этой весной, вдоль благородно разворачивавшейся великой реки он много раз возвращался в город по утрам. Он видел, как пришел апрель, с его внезапными пятнами пронзительной зелени, а за ним май, во всем цвету, в ярких оттенках цветов, с чистотой первого солнечного луча и птичьими трелями, пробуждающимися в молодых деревьях, оперенных листвой; с утренней золотой радостью и приливами огромной реки. Восемь раз этой весной, после всей ярости, дикости и разврата ночи, он ехал обратно в город утренним поездом в мире рано встающих мужчин: это были по большей части железнодорожники — инженеры, пожарные, тормозные кондукторы, стрелочники, охранники. И их уютное, морщинистое и колкое товарищество наполняло его утренним здоровьем и радостью. В воспоминаниях Юджина об этих поездках по ночам и замечательных возвращениях утром всегда было видение одного и того же дома. Это было большое белое здание, изящно расположенное и сияющее в слабом утреннем свете на благородном холме, на здание падала тень молчаливых высоких деревьев, и огромное пространство бархатного газона простиралось вокруг него, и, когда бы Юджин ни видел его, там всегда было утро и нежный, чистый свет. Этот дом вторгся в его воспоминания, как сон: он не мог забыть его. Но юноша не знал, не мог предвидеть, по какому странному, сказочному стечению обстоятельств позже ему придется попасть туда.