Женщина показывает жестом на вход в центральный чум.

Мы заходим. В центре чума спокойно горит очаг. По краям стоят небольшие топчаны, длинные, но плоские сундуки. На стене, бросаясь в глаза, висит огромный бубен. Наверное, почти в размах моих рук. Рядом висит маска, сделанная из черепа большого животного. Может медведя. И завершают картину пучки трав и связки пушистых шкурок, тут и там висящих на стене.

У очага неподвижно сидит небольшой человек, неопределенного, но довольно приличного возраста. Ему спокойно может быть как шестьдесят, так и сто лет. Некрупный, индейского или может бурятского вида. Сморщенный как темная курага, и такого же цвета. Одежда на нем простая из кожи и ткани. С кучей ленточек.

— Степа, погуляй пока. — Без какого-либо перехода говорит он. Степан выходит. — А ты проходи, путешественник.

— Почему путешественник? — спрашиваю. Сердце пропускает удар.

— Ты и там и тут, путешественник. Ты уж реши где ты. Там помнишь, здесь помнишь. Ты не бойся, вы редкие гости. Всегда перемены несут. Всегда. Да и кроме меня, из людей мало кто видит, а кто видит — те не помнят уже. — меня немного отпускает. Шаман замолкает, глядя в огонь.

— Как зовут-то тебя? — вдруг спрашивает он.

— Кириллом. Я не помню здешнюю жизнь. А ту — почти всю. Кроме семьи, но вроде там ее не было. Не завел. Да и не понимаю, местный я или мне начинать совестью мучаться, — пожимаю плечами, опускаясь на предложенное место у очага. Молчим.

— Местный ты, душа одна. А память — разная. Не дело это. Решить тебе надо. Но подарок тебе будет, может поможет, а может и нет. Непорядок без подарка, подвиг есть — подарка нет, не так это. Без него не вернешься, нет. — непонятно говорит он. — Сам-то чего хочешь?

— Не знаю я, Степан говорил, что есть гимназия для одаренных, хочу туда пойти, денег вроде почти набрали, там бы немного остановился, подумал. Я очень много про этот Мир не понимаю, еще больше не помню. Так что, планировать не получается пока, — почему то, этому странному сморщенному дядьке неопределенного возраста ни лгать ни умалчивать не получается. Остается надежда, что у него свой интерес, где я нужен.

— Успокойся уже, — чуть улыбается шаман. — Старому Большому Медведю вот совсем твои тропы не нужны. У меня свои, у тебя свои. Ты совсем медвежонок еще, обидеть неправильно будет.

Шаман складывает руки лодочкой, дует в них. На руки садится маленькая пичужка.

— Степу слетай, позови, — улыбается он. Птичка встряхивается, чирикает, и быстро вылетает из чума.

Степан входит минут через пять. Со Степой заглядывает местная женщина, обменивается взглядом с шаманом и видимо что-то поняв, выходит.