— И я со своим Родом и учениками будем первыми в списках тех, кого зачислят в это войско смертников, — мрачно закончил висящий в воздухе вывод граф Патрушев. — Ведь я пришел к вам, покинув стан преданных Императору персон, да и как чернокнижник не столь ценен — у врага в достатке чародеев моего направления, превосходящих меня, и противоставлять черной магии европейцев будут традиционную стихийную магию да артефакторику с алхимией, в которых мы одни из мировых лидеров… Что ж, я вас понял. Мы с вами в одной лодке до самого конца. Тем более, что к нам идут такие подкрепления, что нам хватит сил победить без особого ущерба.

— Если отечество в опасности, я вынужден вас покинуть, господа, — негромко заявил отец Илларион. — Наша миссия здесь важна, но то, что с ваших слов вот-вот грядет… Я не могу позволить себе закрыть глаза на происходящее. Так что прошу меня простить, но…

— Святой отец, боюсь, наша победа в этой войне куда важнее, нежели вам видится, — поднял ладонь Павел Александрович. — Если отправитесь сейчас в столицу, вы окажитесь лишь одним из многих, пусть не песчинкой, но малым камушком на чаше весов, что не сумеет переломить ход событий в пользу Империи. Прошу вас и ваших подчиненных остаться здесь — поверьте, этим вы принесете куда больше пользы отечеству, нежели своим отъездом. Иначе ваши враги в Синоде сумеют избавиться от вас чужими руками, а задуманная вами реформация церкви так и останется лишь пустой мечтой.

— Я понимаю ваши резоны и стремления, вашу жажду выиграть политические очки и уберечь своих людей от грядущего ценой войны с более слабым противником, господин Романов, — покачал головой Илларион. — Но поймите и вы — долг обязывает меня быть там, где я сумею принести наибольшую пользу своей родине и пастве. И сейчас это место — не здесь.

— Напротив, — холодно усмехнулся Павел. — Мой кузен — дурак, слишком увлекающийся парижскими модницами и британскими баронессами, почти не говорящий на русском и предпочитающий французский язык… И его план, столь очевидный любому, глупость несусветная — бросать в мясорубку часть, пусть и малую, лучших сил Империи ради того, что бы «союзники» были довольны, верх кретинизма. Впрочем, этому дегенерату всегда недоставало мозгов…

Воцарилась звенящая, невероятная тишина. Слова, легко и открыто брошенные Павлом Романовым, могли стоить последнему если и не головы, то положения в обществе, реши кто-то из присутствующих донести их до Императора и выдели часть своей памяти в знак доказательства. Ведь они давали последнему официальный повод взяться за главного своего противника на политической арене Империи… И потому три пары изумленных взглядов от потерявших дар речи чародеев были вполне понятны и объяснимы.