Тут Эдуард догнал Бесхвостого, прижал к земле, а дружина царская добила гада.
Когда на башне рассеялся дым, Тайка увидела, как встала Василиса, а из-под ее плаща выпростался Пушок — живой и здоровый. Маржана с Радмилой тоже поднялись, а вот Лис почему-то остался лежать. И все над ним склонились с траурными лицами…
Эй! Ну как же так? Погодите, он ведь бессмертный!
Глава тридцатая Все ради любви
Горыныч Эдуард то ли услышал Тайкин крик, то ли просто углядел тоненькую фигурку на крыше — взмахнул крыльями и в мгновение ока оказался рядом:
— Ты чего орешь? Слезть не можешь, что ли?
Она молитвенно сложила руки:
— Отнеси меня к восточным воротам, пожалуйста!
Ей было неловко просить Горыныча: после битвы тот выглядел неважно. Ему бы к целителям в палатку — раны подлатать, а не снимать с крыши взволнованных ведьм. Но Эдуард кивнул, подставляя спину:
— Там твой друг?
— Да…
— Не хочу тебя расстраивать, но после прямого попадания под наше дыхание не выживают.
— Но это же Лис! — Тайка сжала кулаки. — Он не может умереть.
— Навий княжич? — Эдуард прямо в полете повернул к ней две головы из трех — вон как удивился. — Я и не подозревал, что он такой герой!
Признаться, и она не ожидала такого от Кощеевича.
Долетев до башни, Эдуард ссадил Тайку, перекинулся в человека и спросил у Маржаны — единственной, кто не рыдал:
— Как он?
Мара покачала головой. И Тайка почувствовала, как глаза наполняются слезами, туманя взор.
— Это нечестно! — топнула она ногой.
Василиса лежала ничком на груди сына, Радмила перебирала пальцами его обгоревшие волосы, даже не думая утирать влажные дорожки на щеках, а Пушок хлюпал носом, тыкаясь мордой в ладонь Кощеевича.
— Он нас всех спас, Тая.
— Я видела.
— Вот поэтому и лишился бессмертия, дурак! — зло выдохнула мара. — Нарушил свои зароки: не верь, не надейся, не люби… Сиганул в зеркало, не думая. Жизненную силу не успел перенаправить.
— Как это — перенаправить?
Тайка старалась говорить шепотом, но ей все равно казалось, что в эти тягостные минуты скорби ее голос звучит слишком громко.
— А ты не знала? — удивилась Маржана. — У Лиса не было ни зайца, ни утки, ни яйца, как у Кощея. Он мог поместить свою смерть хоть в сапог, хоть в камень на дороге, хоть в собственные оковы — в любой предмет, которого коснется.
Тайка всхлипнула, досадуя на Лиса. Ну все же хорошо придумал! Как можно было взять и умереть?
Была некая грустная ирония в том, что Доброгневу погубила жалость, а ее брата — любовь. Бросаясь под огненное дыхание Горыныча, он хотел спасти не только свою мать, но всех, кто был ему дорог…