— У неё лапки! — жизнерадостно бросил один из сотрапезников Густафсона, и обеденный зал взорвался хохотом и подначками.

Рыжая не смеялась.

— Видишь ли, — размеренно начала она, когда шум немного стих, — клинком я могу тебя убить только намеренно. А вилкой и случайно может выйти. Говорю же: неуверенно владею.

На соседние столики упала тишина, быстро распространившаяся до самой стойки, за которой ухмылялась явно расслабившаяся Тётушка.

— Да ты хоть знаешь, кто я⁈ — накопившееся бешенство нашло себе выход в медвежьем рёве, но девица не дрогнула. И с ответом, слегка грассируя, не замедлилась:

— Мастер абордажа.

А вот это было уже интересно.

— Почему?

— «Рубаку» я вижу. Скандийца — слышу. Любой шкип, которому посчастливилось заполучить в экипаж «рубаку» со Скандии, ставит его в первую волну абордажа, на пролом обороны. Но ты до сих пор жив. Значит — мастер.

Оставив в стороне довольно насущный вопрос — когда это она успела увидеть «рубаку», он же почти не двигался? — Густафсон буркнул через плечо:

— А ну-ка, расчистите нам место! — и в зале началось бодрое шевеление.

Все столы и стулья здесь были снабжены, именно на такой случай, выдвижными роликами, так что площадка для поединка образовалась очень быстро. Девица отошла к стойке и, заметно рисуясь, положила на неё, под охрану гордого оказанным доверием Маурисио, клинок, предназначенный для левой руки. Густафсон только зубами скрипнул: ему оказывали демонстративное снисхождение. И все, все это видели! Ну, рыжая, держись!

Самым смешным было то, что ни убивать, ни даже калечить наглую мокрохвостку Олафу не хотелось. Грех это — портить такое неординарное творение Господа. Но проучить-то надо!

Поэтому, когда девчонка вернулась к подготовленной площадке, а Тётушка Нэнси звучно бухнула о стойку своим грозным оружием, Густафсон ринулся в бой. Ринулся — и понял, что дело-то кисло…

Время в схватке всегда растягивалось для него. Противники, соратники, он сам — все двигались, словно в киселе. Но эта… для этой киселя не то, чтобы вовсе не существовало, просто он был существенно жиже, чем для Олафа. Она атаковала из низкой позиции, практически невозможной для человеческих суставов, плясала вокруг него то ли халлинг, то ли даже джигу, могла сделать всё и быстро, но почему-то не делала. Прощупывала, находила слабые места, но не била в них, легко уходя от контратак. Новичок, понял Олаф. Новичок, продающий себя, демонстрирующий товар лицом. Это было понятно и, отчасти, привычно, но использование реального мастера абордажа в качестве демонстрационной модели не лезло ни в какие ворота. Густафсон начал горячиться, попытался взвинтить темп, насел так, как из всего экипажа «Скрюченного домишки» мог только он… И внезапно обнаружил, что его правая рука пуста, а в кадык упирается, почти — но только почти! — прокалывая кожу, острие спаты девчонки. Кисель исчез.