— Кондрат… — выпалил он. — Мы разобрали завал.
Туров повернулся к нему.
— И?
Суслик сглотнул и затоптался на месте, не зная, как именно преподнести новость.
— Там… там это… я не понимаю как…
Эпилог
Злата лежала на чём-то жёстком и холодном, завёрнутая в грубую ткань, которая пахла дымом, серой и чем-то ещё, тяжёлым и чужим, как пахнут вещи, которые долго носил человек, работающий с огнём. Каждый вдох отдавался в груди тупой горячей болью, будто кто-то развёл костёр между рёбрами и забыл его потушить, а кожа на левом плече и предплечье горела так, что хотелось содрать её ногтями, лишь бы прекратить эти мучения.
Девушка разлепила глаза.
Над головой висело небо, чёрное, без единой звезды, как будто кто-то взял и залил его смолой от горизонта до горизонта. Такого неба она не видела ни разу за три года в Сечи, потому что даже в самые пасмурные ночи сквозь тучи пробивался хоть какой-то свет, а здесь не было ничего, только густая, плотная чернота, от которой хотелось зажмуриться обратно и притвориться, что это всё ещё сон.
Злата повернула голову и увидела костёр. Маленький, скупой, из тех, что разводят люди, которые не хотят, чтобы их нашли: пламя едва поднималось над углями, давая ровно столько света, чтобы разглядеть несколько шагов вокруг, и ни сантиметром больше. А за костром, на плоском камне, сидел человек и смотрел в темноту.
Жёсткое обветренное лицо, тяжёлый взгляд из-под бровей, кулаки на коленях. Плащ на нём местами прогорел, обнажая грубую рубаху, а на руках, от пальцев до локтей, кожа была покрыта свежими ожогами, розовыми и блестящими от какой-то мази, но он, казалось, не обращал на них ни малейшего внимания.
Злата смотрела на него несколько секунд, и из всех людей, которые могли оказаться рядом с ней в эту минуту, этот был последним, кого она хотела бы видеть. Хуже Турова. Хуже Морна. Хуже любой твари из Мёртвых земель, потому что твари хотя бы не притворяются, что тебя не существует.
Шост. Человек, которого она не видела с того дня, когда сбежала из дома, и которого надеялась не увидеть больше никогда. Три года она была уверена, что он остался в столице и забыл о ней, как забывают о сломанной вещи, которую проще выбросить, чем чинить.
А потом он стоял на складе Турова, у правой стены, среди ходоков, и смотрел сквозь неё так, будто видел впервые в жизни. А она давилась яростью и молчала, потому что три года ничего не изменили: он по-прежнему был тем же человеком, для которого её проще не замечать, чем признать.
И вот теперь он сидит напротив, пахнущий серой и остывшей лавой, и молчит, как молчал всегда.