— Позволь мне хоть к причастию перед отъездом сходить! Я же ничего не успел в Москве. А теперь опять на две недели в дорогу! Светло еще, боярин. Успею.

— Ну коли быстро, то сходи. Моя лошадь во дворе под седлом. На ней скачи. Быстрее обернешься…

Уже через пять минут князь Сакульский спешился у храма Успения, подманил к себе сводню, сунул ей серебряную фляжку:

— Передашь, чтобы мужу в вино зелье вылила. Тогда все пойдет, как нам хочется. А меня Иоанн из Москвы отсылает… Даже стражу приставил. Придется ехать. Черт! В общем, передай от меня…

— А для жены? — тихо поинтересовалась Ксения. — Ей отраву уже сварил?

— С ума сошла? — стрельнул глазами по сторонам князь. — Такие речи на улице ведешь. Все, меня боярин Кошкин ждет — выпроваживать. Друг-то он друг, а не выполнишь указа… В общем, я поскакал.

Зима уже прочно вступила в свои права: сыпала снегом, выла вьюгой, кружила поземкой, застилала глаза и дороги, сковала все реки и болота крепкими прочными панцирями. Князь Сакульский ехал по зимнику не торопясь, обычным широким шагом. Куда ему теперь было торопиться? В Москву путь заказан, пока милость царская не вернется. Дома — толстая Полина, долгие зимние ночи да глаза матерей, чьих детей он увел за богатством, а вернул в домовинах. Что им сказать? Что они три десятка рабов из татарского плена спасли? Странный счет получается: жизнь за жизнь. Хорошо хоть, у воеводы жизнь отнимать не стал…

«Давай убьем его, убьем, убьем! Свари зелье… Страшное и крепкое. Чтобы от одного глотка он умер… Не сразу умер — чтобы мучился, кровью и гноем исходил. А потом подох…»

Андрей тряхнул головой, отгоняя дурное воспоминание, оглянулся на Пахома:

— Как мыслишь, не заблудились?

— Да где тут заблудишься, княже? Чай, озеро это. Солнце за левым ухом, из Волхова пять часов как выехали. По прямой ехать — рано или поздно в берег упремся. Ладога же, не окиян какой. Да и то, от реки до удела нашего полста верст будет. За один день можем и не поспеть.

— Солнце за левым ухом, солнце за левым ухом… Где ты вообще это солнце видишь?

— Дык, где облака светлее, там и солнце.

— Ну смотри… — Зверев поправил на голове жаркий лисий треух и снова вернулся к своим мыслям…

«А что, если она обидится? Ведь воевода не умрет. Да, перестанет ревновать, перестанет бить. Но ведь не умрет! А Людмиле так хотелось его смерти. Если потом еще и Полину отравить — тогда она сможет стать его женой. А пока князь Шаховской жив — не сможет…».

— Берег! Глянь, Андрей Васильевич, полоса темная впереди. Кажись, не промахнулись. А давай, на рысях пойдем? Холодно ведь. Мы их не загоним, токмо согреем. Вдоль берега точно не заплутаем.