— Ты и вправду Цветава, — тихо сказал Андрей. — Словно цветок полевой, тонка и красива.

— А ты, боярин, сказывают, князь? — чуть склонила она набок голову.

— Есть немного, — подтвердил Зверев под аккомпанемент собачьего воя.

— А вправду сказывают, боярин, что князья русские так горды, что к барышням безродным не прикасаются совсем, как бы любовью сердечко девичье ни томилось?

— Ты хочешь это проверить, Цветава? — сделал шаг навстречу Андрей, и тонкие, словно выточенные из слоновой кости черты женского лица наконец проступили из сумрака.

— Хочу, боярин, — протянула руки навстречу девушка и…

— Кто здесь⁈ — Хлопнула входная дверь. — Что за шум? Ты чего разошелся, пустобрех?

— Это я, Лукерья Ферапонтовна, — отозвался Зверев. — Вышел перед сном немного проветриться.

— Прости, княже. — Женщина опустила топор и запахнула полы тулупа. — Слухи у нас тут дурные ходят. Да и пес… развылся.

— Я уже возвращаюсь… — Андрей повернулся к Цветаве, но девушка исчезла, словно ее и не было. Видать, хозяйки испугалась. Князь Сакульский разочарованно махнул рукой: — Ну вот… Иду, Лукерья Ферапонтовна, иду. Не беспокойся, боярыня, я дверь закрою.

После улицы и темных сеней светелка показалась залитой ярким светом. Однако делать при свете тут все равно было нечего. Андрей стянул сапоги, рубаху, развязал пояс портов и влез под одеяло, на чистые прохладные простыни. Сладко потянулся, дунул на свечи и закрыл глаза. Но едва он начал проваливаться в сладкую дрему, как скрипнула на подпятниках дверь, послышались осторожные шаги.

— Кто здесь? — рывком сел на постели Зверев, пытаясь разглядеть в полной мгле, где лежит его оружие.

— То я, княже, не беспокойся, — отозвался Пахом.

— Чего ты тут делаешь?

— Я помысли… От, проклятье! — В темноте послышался грохот. — Я так помыслил, лучше с тобою… Ой, язви его холерой!

— Зажги свет, переломаешь тут все впотьмах!

— Сейчас, княже…

Холоп запыхтел, зашуршал, послышался стук кресала, в свете искр проступили непослушные Пахомовы лохмы, торчащие в разные стороны что из бороды, что на макушке. Дядька подул на мох, подсунул тонкую полоску бересты.

— Свечи здесь, у меня.

— Вижу, княже… — Пахом запалил фитили и торопливо бросил на пол бересту, придавил сапогом.

— Так чего ты задумал?

— Рази забыл ты, княже, об чем мы в бане перемолвились? Странно сие. Боярин Кошкин странный, боярин Храмцов, царствие ему небесное. Я с тобой рядом переночую, княже, от греха. Мало ли чего? Вон, промеж постелью твоей и стеной аккурат для меня места хватит.

— На лавку ложись, чего на холодном полу мучиться?