— Весь мир — театр! А люди в нём — глупые марионетки! Пустые и бездушные!

Он двинулся вправо, обходя меня по кругу. Голос звенел в пустом помещении:

— Фальшивые улыбки, нарисованные убогими красками! Яркие личины, за которыми скрывается лишь гниль и фарс! Пустая картинка, где центром внимания служит тупая, расплывшаяся рожа!

Он воздел руки к закопченному потолку. Голос наполнился фальшивыми интонациями, став донельзя высоким и наглым, словно у ярмарочного шута:

— Смотрите-смотрите! Вот она — святая, непорочная красота!

Он зло посмотрел на меня, так и не меняя позы. Голос зазвенел сталью:

В сиянии софитов — ложь.

Сквозит издёвкой реквизит.

И пальцами её не трожь!

А от неё народ тошнит!

Он подпрыгнул, выписал лёгкий пируэт, крутанувшись вокруг оси. Грузно приземлился, аж доски скрипнули. Глаза зыркнули из-под упавшей чёлки. Голос дрожал от возбуждения:

Шагами меряет подмостки,

Сквозь зубы повторяя текст.

Её движения — наброски,

А в жестах — лишь подтекст.

Её глаза — горят кострами.

Губами — можно плавить лёд.

И грацию не передать словами,

А кожа — словно жидкий мёд!

Он подпрыгнул снова, отставив руку в сторону, словно пародируя одно из па балерин. Припал на одно колено, согнувшись к самому полу. Рассыпавшись, чёлка скрыла лицо. Гулкий, незнакомый голос пробасил:

И в зале стонут восхищённо

Сто тысяч распроклятых душ.

Вздыхают томно, возбуждённо!

Желают получить сей куш!

Он взметнулся в яростном рывке. Расстояние меж нами сократилось до полутора метров. Я ощутил его тяжёлое дыхание. Сиплое, гулкое. Пахло кислой плесенью, тиной и самую чуточку — арбузной жвачкой. Я едва сдержал рвотный позыв. Словно старый мусорный ящик сунули под нос! Скосил взгляд чуть в сторону. За окнами вновь блеснули сине-алые огни. Тонко взвывала сирена, заставив меня вздрогнуть всем телом. До самых кончиков волос.

А он ехидно усмехнулся, отпустил мне воздушный поцелуй. Голос чуть притих, наполнился фальшивой нежностью:

Она порхает мотыльком,

Летая от костра к костру.

Открыто, словно нагишом,

Содравши с тела кожуру.

В её метаньях — только страсть.

В её глазах — алмазный блеск.

Там нет желанья — только власть!

Лихой и приторный бурлеск.

Он резко выпрямился. Высокий, неестественно тощий, словно жердь, он нависал надо мной подобно покосившемуся телефонному столбу. Глаза-угольки хищно мерцали за россыпью бордовых волос. Он покачивался из стороны в сторону, словно находясь в религиозном трансе. Длинные руки плетьми повисли вдоль туловища, голова упала на грудь, а голос превратился в едкий шёпот:

Нам дела нет до праздных фраз

Нам дела нет до жалких кукол.