— Я думала, ты уже сбежала, — не оборачиваясь, вымолвила Флесса. Голос у нее звучал глухо, так же устало, как выглядел Мурье.

— Хотела, — призналась Елена, стоя в дверном проеме. Ей отчетливо представилось, как удобно сейчас было бы врезать бывшую любовницу по затылку. Высоты потолка хватит для замаха со всей дури, клюв топорика уйдет в затылок по самую проушину… Елена положила руку на топор, чуть сжала холодный металл.

— Тогда почему?

Это звучало как завершенный вопрос, несмотря на кажущуюся оборванность, незавершенность. Елена прошла в комнату, видя, как играет в окне красно-желтыми отсветами свет далекого пожара. Встала рядом с герцогиней.

Я хотела. И, наверное, бежала бы.

— И?

Елена не ответила, потому что сама не знала, как ответить. Можно было, конечно, придумать на лету что-нибудь красивое, эффектно звучащее. Воззвать к аристократическому благородству, намекнуть на свое неверие в способность герцогини к бесчестным поступкам. Все любят лесть, особенно красивую, не нарочитую. Все любят, когда их считают благородными, людьми слова и чести. Но Елене просто не хотелось лгать, придумывать, плести словесные кружева. И она хорошо знала Флессу, так что понимала — благородство дочери старого Вартенслебена распространяется строго на узкий круг равных ей. Относительно прочих юная наследница считала себя вправе поступать любым угодным ей образом и сама это прекрасно понимала.

— Не знаю, — честно сказала Елена, стоя немного сбоку и позади бывшей подруги.

Они помолчали с полминуты, может чуть дольше. Казалось, Флессе мало, и она ждет продолжения. Неожиданно для себя Елена действительно продолжила:

— Ты ошиблась во всем, кроме одного. Я действительно бегу. Давно бегу. Скрываюсь. И казалось, наконец то нашла жизнь, которая мне нравилась. Дом. Наставника.

Она помолчала. Герцогиня молча повернула голову, ненамного, так, что на фоне окна четко выделился профиль.

— И нашла тебя.

На бледном лице Флессы не дрогнула ни единая жилка. С уст не сорвалось ни единого звука, хотя Елена и ждала язвительного замечания насчет того, что благородных людей не находят. Они сами снисходят до кого-либо.

— Я не хотела… снова терять все. Снова бежать.

— На столе.

— Что? — Елена потеряла нить беседы и запнулась.

— На столе, — Флесса наконец-то разомкнула сжатые руки, указала на сверток, что действительно лежал в углу стола. Нечто длинное, завернутое в хорошую ткань. Елена сразу поняла, что бы это могло быть, и не удержалась от грустной улыбки.

— Аристократка во всем, — вымолвила она, аккуратно развязывая прочный шнур.