Мы сошлись в опасном танце — удар, блок, разворот, ещё удар. Корсаков действительно был хорош. Он двигался с точностью механизма, каждое движение отточено годами тренировок. Но я чувствовал силу предков, текущую в моих венах, их рефлексы, их опыт.
Зрители разбегались от нашего столика, расчищая пространство.
Корсаков провёл серию быстрых ударов, которые я блокировал, пропустив лишь последний, задевший моё плечо. Я ответил хуком справа, и на этот раз достал его — мой кулак врезался в скулу, отбросив его на соседний столик.
Посуда с грохотом разлетелась по полу. Корсаков выпрямился, вытирая кровь с рассечённой скулы. В его глазах плясало пламя ярости и, что удивительно, радости.
— Неплохо, мальчишка, — прохрипел он. — Очень неплохо…
Он рванулся вперёд, как раненый бык. Я приготовился встретить его, чувствуя, как амулет наливается силой, готовый высвободить свою мощь…
И в этот момент нас обоих словно ударила невидимая стена. Я почувствовал, как мои ноги отрываются от пола, а тело летит назад, будто подхваченное мощным порывом ветра. Корсаков по ту сторону зала испытал то же самое — его отбросило к противоположной стене.
— Достаточно, — прозвучал холодный голос от входа.
Я с трудом повернул голову. В дверях стоял Никонов. Его рука была вытянута вперёд, а в глазах пульсировало голубоватое свечение.
Одарённый. Он был Одарённым.
Глава 8 Явин. Рукотворная правда
Явин поморщился, когда будильник пронзительно зазвенел в шесть утра. Два месяца в Академии, а он все еще не привык к этому звуку. В трущобах он просыпался когда хотел — или когда опасность заставляла открыть глаза.
Теперь все было по-другому. Подъем в шесть, зарядка в шесть пятнадцать, завтрак в семь, занятия с восьми. Железный распорядок, нарушать который не рекомендовалось. За опоздания полагались наказания — от дополнительных нарядов до штрафных баллов, которые могли привести к «корректирующим процедурам».
Он быстро умылся ледяной водой, отгоняя остатки сна, и натянул серую форму. Глянув в потускневшее зеркало, Явин на мгновение застыл, снова пораженный произошедшими с ним изменениями. Пухлые щеки исчезли, лицо стало жестче, угловатее. Детская мягкость сменилась юношеской резкостью черт. Да и тело изменилось — благодаря бесконечным тренировкам он стал жилистым, как натянутая струна.
Иногда он сам себя не узнавал. И дело было не только во внешности. Что-то менялось внутри — в мыслях, в отношении к миру, к себе. Словно каждый день в Академии стирал частичку прежнего Явина, уличного мальчишки из трущоб, и заменял её чем-то новым, выверенным, правильным. Старые привычки исчезали, старые убеждения казались наивными и ошибочными. Даже воспоминания тускнели, как краска на вывеске, которую солнце жгло годами.