Скелеты, миллионы скелетов, от горизонта до горизонта, замирают. Просто не понимая, куда стремиться дальше. Они так желали догнать живое воплощение своих страданий и сделали это. Но что теперь, что им делать дальше? Где найти нового врага, где найти цель своего существования? И они находят. Крупный скелет, облитый кровью, начинает медленно покрываться связками, жилами. Дальше нарастают мышцы. Он понимает, что все вокруг смотрят только на него своими пустыми глазницами. И смотрят с жаждой крови, неутолимой жаждой убить его.

Рывок, и он срывается с места, на его пути нежить расступается, но его провожают взглядом миллионы скелетов. И медленно начинают идти вслед за убегающим воином.

В его голове ещё свежи воспоминания, ведь это он убил живого, это он восстановил справедливость, наказав проникнувшего в его мир иноземца. И теперь уже с ним происходит что-то странное. В его груди начинает биться сердце. По венам струится кровь им же убитого воина. Крупный скелет, наверное, уже просто воин, вырвался из толпы окружившей его нежити. Он бежал. Бежал быстро, и казалось, медленным скелетам его никогда не догнать. Но проходил час, другой, и новые лёгкие начинали гореть от усталости…

— Господин Корвин, господин Корвин! — внезапно я слышу крик Мареша.

— Да твою же! — взревел я. — Чего ты орёшь!

— Господин Корвин, простите меня! — упал воин на колени, услышав мой разъярённый голос. — Завтрак готов, а вас не удаётся разбудить уже как десять минут.

— Встань, Мареш, — прошипел я уже спокойно, — всё нормально, свободен.

Ветеран вышел и закрыл полог в палатку. А мне с трудом удалось подняться, руки потряхивало, словно во время лихорадки, а в теле была слабость. В происходящее просто не верилось. Лет двадцать меня никто не будил, а то и все тридцать. Я просыпался именно тогда, когда мне было это нужно. И никак иначе. Да что это вообще было? Это явно не морок и не галлюцинация. А если бы меня не разбудил Мареш, что могло произойти в этом случае? Нервно перебирая в голове мелькающие воспоминания, я ничего не мог придумать. Отчаяние, эта тварь добивается от меня отчаяния. Ведь само видение меня вообще не напрягало. Ну, трус какой-то бежал от сражения, до последнего сопли размазывал по песку, как это меня вообще должно волновать? Оно скорее вызывало зевоту и раздражение, настолько всё это было неестественно. Инстинктивно я понимал это даже во сне. Но то, что я не смог самостоятельно пробудиться, это явно выходило за рамки обыденного. Теперь, получается, и поспать нормально не выйдет.

Покинув палатку, я встретил напряжённые и отчасти испуганные взгляды моих солдат. Да и плевать на них.