А бить в открывшегося этим ударом противника я несколько опасался. Металл меча, согласно показаниям датчиков браскомма, был откровенно дрянным. А доспех — металлопластовый, полностью закрытый (про тапки скорбно умолчим). То есть, тыкая этим мечом в доспех — я имел все шансы свой клинок банально сломать. А мне надо Калебаскина не унизить, гоняя его за мечом, или не бегать от него с обломком своего меча. А пустить ему кровь, немного, но заметно, чтоб этот дурацкий поединок выиграть.

И если увиденное мной в этих «ритуальных танцах» (потому что поединками эти «бои» назвать язык не поворачивается) соответствует реальности… Соответствует, блин, чуть не сорвался я к стене, постучатся головой.

Дело в том, что после «необоримого выхватывания», необоримо вспоровшего воздух в тридцати сантиметрах от отступившего меня, парень ухватил свою шашку двумя руками, держа над головой! То есть открыт ну вот вообще звиздец как! И с грозным криком шагнул ко мне, обрушивая этот свой мечик на место от которого я отступил. Кстати — двигался довольно грамотно, но мои прикидки по поводу «ограничивающих завязок» оказались вполне правдивы. Так что я чуть сместился, пропуская парня. А ещё я обронил ножик. И с интересом стал разглядывать подпрыгивающего на одной ножке Калебаскина, взявшего свой меч под мышку. Он прыгал и ножик из лапы своей пытался извлечь, при этом очень смешно причитая: «Ота-та-та-та!», что-то такое.

И — тишина. Через минуту сменившаяся какофонией криков, обзывательских в мой адрес, от этих «зрителей», чтоб их. Подождал я четверть минуты — орут, сволочи. А дедулька только буркалы на меня бешено пучит, молчит. Калебаскин ножик из ласты своей выковырял и к стеночке подпрыгал, прислонился. А зрители орут гадости, причём энергично так — видно, что хрен заткнутся, пока не устанут или если не заткнуть.

Ну, у меня опыт ого-го какой: Эмик этим крикунам фору даст, а после форы — акустическим ударом контузит. А я с ним не только общаюсь, но и иногда переспорить получается, между прочим!

— МОЛЧАТЬ, ДУРАЧЬЁ!!! — рявкнул я так, что аж горло заболело.

Заткнулись, однако. Морды покрасневшие, гневные, глазами на меня лупают, но орать перестали.

— Даймё Учида говорил, — негромко (потому что орать — глупо, да и горло болело) произнёс я в наступившей тишине, — что поединок «до первой крови». Крови — достаточно, — указал я на заляпаный калебаскиной кровищей пол. — Но я не слышу слов даймё о своей победе.

— Ты… не обнажил клинок, наг… — начал было дедулька, но сам себя прервал.

Ну, всё же и вправду не идиот он, хоть и дурачьё. Потому что на все его обзывательства я всегда симметрично отвечал. И, как понятно, сейчас молчать тоже не стал бы. А быть объективно названным «замшелым тупорогим старикашкой», при подчинённых притом, замшелый тупорогий старикашка не пожелал. Да и вообще выходило, что моё предложение было и ему и Учидам интересно, а вот «оскорбление при подчинённых» могло стать неприятным препятствием. Ну а всё это надувание щёк и выпендрёж — просто попытка «поставить на место зазнавшегося юнца». Дурачьё, кстати — не буду я положенное, по моим многочисленным достоинствам, место занимать: пусть сами со своим придурошным Кланом мудохаются!