Змий выгнулся дугой. Кожаные ремни натянулись со скрипом. Мужчина захрипел, чувствуя, как жидкий огонь вливается в кровь, выжигая остатки бреда и заставляя нейроны вспыхивать с чудовищной, неестественной ясностью.
— Большинство людей так и остаются лежать в руинах, — Крид небрежно отбросил пустой шприц на металлический столик. — Но вы — слишком ценный материал, чтобы позволить вам просто сгнить. Я соберу ваш витраж заново. Своими руками.
Комитетчик взял влажное махровое полотенце и начал методично, с ледяной заботой стирать грязь и засохшую кровь с впалых щек гения. В каждом движении палача сквозила извращенная нежность мастера, реставрирующего сломанный инструмент.
— Мы возьмем эти осколки, Ал. Но мы не станем складывать из них лик святого, — шептал куратор, склоняясь к самому уху хирурга. — Святые бесполезны. Они умеют только страдать. Мы спаяем эти куски свинцом абсолютной целесообразности.
Препарат начал действовать. Хаотичная дрожь в теле Змиенко постепенно утихала. Бессвязное бормотание про дренажные трубы оборвалось. Дыхание врача стало глубоким, размеренным, почти машинным.
— Вы больше не сын парализованного старика. Вы не любовник красивых женщин. Вы не спаситель, — голос Виктора ввинчивался прямо в сознание, прошивая новые нейронные связи, словно стальные тросы. — Эмоции — это ржавчина. Сострадание — это дефект. Вы — идеальный скальпель в руке системы. Вы — тот, кто отсекает лишнее ради идеального порядка.
Ал замер. Фиалковые глаза пленника, еще минуту назад мутные от безумия, начали медленно проясняться. Но в них больше не было ни прежней надменной искры, ни человеческой боли. Это был абсолютно пустой, прозрачный взгляд. Взгляд идеального хирурга, в котором не осталось ничего, кроме пугающей, смертельной эффективности.
Крид отступил на шаг, удовлетворенно оглядывая свою работу.
— Кто вы, Альфонсо Исаевич? — тихо, с нажимом спросил куратор.
В белой лаборатории повисла звенящая тишина. Доктор медленно, словно пробуя связки после долгого молчания, облизнул пересохшие губы. Когда мужчина наконец заговорил, его баритон прозвучал ровно, лишенно любых красок и интонаций — идеальное эхо ледяного голоса начальника отдела.
— Я — инструмент.
Уголки губ бессмертного блондина едва заметно дрогнули в холодной полуулыбке. Витраж был собран заново. И теперь на нем был изображен безжалостный монстр в белом халате.
Глава 16
Перламутровая сыворотка текла по венам тяжелым, ледяным свинцом.
Ал сидел на краю жесткой кушетки в стерильном боксе. Мир вокруг окончательно утратил краски. Звуки лишились полутонов. Реальность сузилась до сухой, математически выверенной сетки координат.