Ее слезы моментально впитались в холодный кашемир его пальто. Она целовала его лицо, его шею, вдыхая забытый запах дорогого табака, мороза и чего-то неуловимо нового, опасного, что он привез с собой из чужой страны.
— Год… целый год, — шептала она сквозь слезы, не разжимая объятий, словно боясь, что он снова исчезнет. — Я танцевала в Париже, Ал. Я всё сделала, как ты сказал. Я стала лучшей.
— Я знаю, солнце. Я читал все вырезки из французских газет, которые мне привозили диппочтой, — он зарылся лицом в ее пепельно-рыжие волосы, закрывая глаза. — Ты порвала их всех. А теперь собирайся. Мы едем домой. У меня есть целое отделение в клинике, которое ждет своего безумного начальника, и женщина, которую я больше никуда от себя не отпущу.
Глава 3
В салоне черной «Волги» стояла такая звенящая, плотная тишина, что от нее физически закладывало уши. За заснеженным лобовым стеклом мелькали тусклые фонари спящей Москвы, метель бросала в стекло белые хлопья, но они оба не замечали ничего вокруг.
Ал вел машину одной рукой. Пальцы его правой руки намертво, до побелевших костяшек сплелись с ледяными пальцами Леры.
Она сидела на пассажирском сиденье, замерев, словно боялась спугнуть видение. Не отрывала огромных, потемневших от невыносимого напряжения глаз от его жесткого профиля. Любое произнесенное вслух слово сейчас казалось бы жалким, не способным вместить в себя тот год звенящей, выматывающей пустоты, который они пережили.
Металлический лязг ключа в замке прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Тяжелая дверь квартиры поддалась со скрипом и тут же с глухим стуком захлопнулась, навсегда отрезая их от колючего мороза, театральных софитов и чужих континентов.
И в эту секунду невидимая плотина, сдерживающая их целый год, с грохотом рухнула.
Ал даже не попытался нащупать на стене выключатель. В спасительном, густом полумраке прихожей он просто рывком сбросил с себя тяжелое пальто. Одним слитным, хищным движением он шагнул к Лере, подхватил ее, легко отрывая от пола, и с силой вжал в прохладную стену.
— Ал… — только и успела судорожно выдохнуть она.
Ее голос мгновенно потонул в его губах. Это был не поцелуй, это была жажда умирающего от обезвоживания. Бескомпромиссная, яростная попытка выпить ее до дна, убедиться, что она настоящая, что ее запах — смесь морозной свежести, театральной пудры и чего-то неуловимо родного — ему не мерещится.
Ал целовал ее так, словно от этого напрямую зависело, будет ли биться его сердце. Его длинные пальцы, нетерпеливо рвали пуговицы на ее шерстяном платье. Он уничтожал преграды с такой первобытной потребностью, что плотная ткань тихо, жалобно затрещала по швам.