Кто-то держался. Кто-то, наоборот, ломался сразу — не потому, что плохой, а потому, что мозг, не имея нужных навыков и опыта, физически не успевает перестроиться, когда реальность превращается в мясорубку. Я видел это ясно: один боец стреляет коротко в сторону цели, другой поливает очередями по воздуху, третий пятится назад, пока не упирается спиной в контейнер, и там его и достает жук из свиты; кто-то падает и больше не встаёт, и никто не может к нему подбежать, потому что подбежать — значит умереть вдвоём.
Но, в этом хаосе были островки стабильности.
Первый я услышал даже раньше, чем увидел: голос коменданта Грейна. В голосе не было страха и не было паники. Это были сухие команды, как в уставе, будто он сейчас не на Скверне, а на полигоне, где всё под контролем, и именно поэтому люди тянулись к нему не как к герою, а как к островку стабильности и безопасности, к единственному месту, где еще сохранялся шанс выжить.
Я увидел его почти сразу: Грейн сидел в кресле «Утёса», как сидят люди, которые давным-давно научились «сливаться» в единое целое с оружием, и вокруг него действительно держалась оборона. Потому что Грейн не метался, не суетился, не пытался «успеть везде», он делал то, что умеет лучше всего — превращал хаос в структуру, а структуру — в эффективность. И это было красиво по‑своему, без пафоса, без благородства, просто красиво как работа хорошо настроенного механизма.
Вот только стрелял он не туда. Нет, технически он всё делал правильно. У него был крупный калибр, и он должен был устранить главную угрозу. И прямо сейчас он пытался остановить червя. Делал он это грамотно, выцеливая слабые места, вот только я точно знал — это бесполезно.
Второй островок стабильности был ещё… удивительнее.
Эсквайр-инструктор Фридрих.
Я заметил его на переднем крае почти сразу — высокий мощный силуэт, меч, вспышки техник, движение вперёд, шаг назад, снова вперёд, как будто он не человек, а робот, который делает то, на что запрограммирован — убивает. Этот человек мог ненавидеть меня, мой клан, мог быть подлецом, мог быть тем самым типом, который добивает словами и ногами тех, кто и так лежит на земле, но… он не побежал, не спрятался и не стал «спасать себя», потому что, как бы ни был он мерзок, он всё равно оставался эсквайром, и в этом слове, как я вдруг понял, действительно было больше, чем звание — там была привычка держать удар и брать на себя ответственность за жизни слабых.
И третий островок стабильности оставался позади меня, хотя отдалялся с каждым моим шагом.
Олег.
Я не мог его видеть, но я слышал его работу так же отчётливо, как слышал бы метроном в тишине: выстрел… пауза… перезарядка/выцеливание… выстрел… пауза… перезарядка/выцеливание… и каждая пауза была одинаковой длины, как будто кто-то внутри него поставил таймер и заставил мир подчиниться этому ритму.