– Ты только им об этом не скажи! – заговорщицки прошептал Паршин. – Убьют, прямо здесь! Батожком голову разобьют!

Мы расхохотались и остаток обеда болтали уже совсем о другом. Можно сказать – ни о чем. Паршин спрашивал что-то о международной политике, я автоматически отвечал – ничего интересного.

Вообще, советский народ невероятно политизирован. Те, кто говорил, что советские люди ничем, не касающимся их жизни, не интересовались, – глубоко заблуждаются. Еще как интересуются! И происками международной буржуазии, и событиями за рубежом вроде каких-то катастроф и неприятностей. О наших катастрофах советская пресса никогда не писала, а вот о зарубежных, происшедших в странах, угнетаемых империализмом, – это всегда пожалуйста.

Впрочем – может, и правильно. Меньше знаешь плохого о своей жизни – крепче спишь. Что толку, если ты узнаешь, сколько людей сгорело на станции от взрыва газа? Или погибло в авиакатастрофе? Это как-то улучшит твою жизнь? Нет. А вот настроение испортит точно. И летать на самолетах начнешь бояться. Да, это правильно – не смаковать подробности катастроф.

Уйдя в номер, я уселся за работу и не высовывался до самого ужина. Подумывал и на ужин не ходить, но все-таки пошел. И зря. В зале тут же наткнулся на инициатора движения: «За народное презрение проклятому Карпову» Мирона Макаровича Сядристого. Увидел его красную рожу – и едва с катушек не слетел. Так захотелось подойти и дать ему в морду – аж кулаки зачесались! Ну вот что, что людям надо?! Я что, отнял у них кусок хлеба? Жену увел? Дом спалил? Просто пишу свои сказочки, которые нравятся людям, – ну за что, за что меня так истово ненавидеть?

Может, за то, что я чего-то добился? Что живу на гонорары от своих книг, а их книги не покупают? Ну почему люди такие злобные, мерзкие существа? М-да… Вот так и поймешь фразу: «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак». Ей-ей, понимаю эту актрису.

Социопат? Да нет… не такой уж я и социопат. Просто не люблю дураков и подлых мразей. А их во все времена хватает – выше крыши.

Я набрал себе на поднос еды и прямиком отправился к столу Сядристого. Не спрашивая разрешения, сел напротив и, улыбаясь мерзейшей из своих улыбок, ласково спросил:

– Ну что, козел, не стои́т? Хер не стои́т?

– Вы что себе позволяете?! Да как вы смеете! – начал приподниматься над столом Сядристый, но я жестко и холодно прикрикнул:

– Сидеть, козел! А то сейчас нос оторву и скажу, что так и было!

Из Сядристого будто вынули стержень. Он плюхнулся на место и замер, уставившись в меня красными с перепою глазами.