— Как будто в этом есть что-то плохое — буркнул я, садясь на край сиденья. Девчонки захихикали, а я стал приводить себя в порядок. После сна я чувствовал себя гораздо лучше. Можно сказать — вполне приемлемо.

Ух ты ж…вот что значит — богатеи! Вдоль всей дорожки, выложенной разноцветными камнями и обрамленной цветущими клумбами, выстроились слуги, в основном — молодые мужчины и женщины, одетые на мой взгляд довольно-таки фривольно: свободные белые штаны и рубахи, которые на солнце просвечивали и практически не скрывали прелестей. Сразу-то я и не заметил, но у каждого из слуг на шее имелся ошейник — не такой, как собачий, но самый что ни на есть ошейник — серебряный, с выгравированными на нем словами. Вероятно — указывающими на то, какому хозяину рабы принадлежат. Все красивые, стройные — ни одного старого или уродливого раба. Всего их было человек двадцать — я точно не считал.

Вообще-то я спокойно отношусь к рабству. Если человека удовлетворяет его рабское положение — почему я должен за него переживать? Я лично и минуты лишней не пробыл бы в рабах — тут же б попытался убежать. И всегда бы старался найти способ это сделать. А почему эти всем довольны? Значит, в рабах им не так уж и плохо. Я вот не мог сбежать, когда был в рабстве у Велура — проклятый ошейник не давал такой возможности, но эти-то почему не бегут?

Нас провели в большую прохладную залу, чтобы угостить прохладительными напитками, пока не подойдут хозяева поместья. Само собой — они не сидели у окна, дожидаючись, когда мы соизволим приехать. И первой в зале появилась мама Сони, одетая в обтягивающие бедра штаны, свободную рубаху и шляпку, наподобие ковбойской. Сходство с ковбоем придавали и высокие, почти до колен сапоги, а еще — кожаный хлыст, который она держала в руках. И вот черт подери — я видал всякое, ожидал всякого, но чтобы такое?!

Мама и дочка были клонами друг друга. Если бы я не знал, что эта женщина мать Сони — решил бы, что она ее сестра, с разницей максимум в год-два. Такая же стройная фигура, такая же упругая грудь, распирающая кружевную рубаху (ну ясное дело — грудью не кормила!), и лицо — молодое, без единой морщины, и настолько схожее с дочкиным лицом, что это ошеломляло. На взгляд ей было не более двадцати лет, чего не могло быть — от слова «совершенно». Если Соньке семнадцать, то мамаше, даже если она родила рано (что здесь абсолютно не редкость), тридцать два-тридцать пять лет.

Честно сказать, я ожидал встретить кого-то постарше, соответственно средним векам, где женщины становились старухами уже к тридцати. Вот только я как всегда упустил из виду два обстоятельства: первое, это то, что мирне тот . Это не Земля! Потому подходить к здешним людям с земными критериями просто глупо.