Орденец не ответил, и я пожал плечами:

— Нет? Значит, испытаешь впервые. Очень необычные ощущения, я тебе скажу. Я хочу узнать от тебя…

Орденец перебил меня:

— Что за чушь ты несёшь, предатель? Таких артефактов нет даже у Магистра нашего Ордена.

Я усмехнулся:

— Ну, у него нет, а у меня есть. Нужно больше по городам Древних ходить, может, и ему повезёт. Ты лучше скажи, почему я предатель.

Он оскалился мне в лицо:

— Ничего я тебе не скажу. Убей меня, предатель!

Я покачал головой и положил артефакт-обманку ему на грудь:

— Ага, сейчас, разбежался. Как тебя зовут? — Подстегнул окриком: — Отвечай!

Ответом мне было молчание. И пульсирующий символ Верность над его головой. Орденец, почувствовав боль, выпучил глаза. С десяток вдохов сопротивлялся ей, а затем затараторил:

— Таинство песни мечей заключается в том, что десяток собратьев, выбравших…

Но с каждым словом голос его становился всё тише, пока орденец совсем не умолк. И я даже понимал, почему он замолчал. Наверняка произносил вслух тайну своего Ордена, а наказанием должна была стать либо боль, которая заставила бы его потерять сознание и перестать отвечать, либо и вовсе смерть. Вот только я зря, что ли, готовился к этому разговору?

Губы орденца дёрнулись, а через мгновение он захрипел и выгнулся дугой. Над его головой ярко сверкал запрет убивать себя. Жилы на шее орденца вздулись, он заскрежетал зубами, и я от досады поцокал языком.

Сон!

Склонился ближе к обмякшему телу, которое всё равно продолжали сотрясать судороги, всмотрелся в то, что происходило над головой орденца. Понятно, что он попытался убить себя, а мой запрет не дал этого сделать. Но кто же ожидал, что он будет так упорен и не потеряет сознание? Эдак его могла убить боль наказания от моего Указа, который запрещал ему убивать себя. Дарсова бессмыслица.

И что же мне теперь делать? Как заставить его отвечать? Уговаривать? Так он ведь мне не поверит, что я отпущу его живым. Не после того, как я убил столько его собратьев. Попробовать наложить ещё один Указ? Тот, что запретит ему даже обращаться к духовной силе и истоку? Это ведь не должно быть сложней, чем запрет на техники или Возвышение?

От всех этих мыслей у меня даже заболела голова.

Поэтому на шорох знакомых шагов обернулся с облегчением. Но всё равно буркнул с недовольством:

— Зачем вышла?

Рейка не осталась в долгу:

— А сколько я там должна сидеть? Пока солнце не сядет?

Я усмехнулся:

— Пока я не закончу здесь.

Рейка явно напоказ начала озираться и водить пальцем, словно считая тела, наконец повторила мою усмешку и упёрла руки в бока: