Наконец пришло известие об отречении царя и об условном, благородном отказе от власти великого князя Михаила…

Начались рядовые убийства. Был застрелен адмирал Непенин, талантливый флотоводец, энергичный администратор, заботливый начальник, человек прекрасных качеств. Застрелили на улице одного пехотного генерала: у него недавно пали со славою на войне три сына, а сам он был всегда и неизменно любим солдатами. Убили на улице мичмана, потребовавшего от матроса отдания чести. Убили одного скромного и дельного капитана, с которым я почти ежедневно встречался в помянутой семье. Правда, он был прирожденным, убежденным монархистом и никогда этого не скрывал. Жертвы “гнева народного” складывались в Николаевском госпитале, в морге…

Город утопал во флагах: красных с желтым – шведских, белых с синим – Suomi, а между ними пророчески алели красные флаги. У всех жителей появились в петличках красные розетки и ленточки…

Убийства сделались массовыми. Офицеров, живых, завязывали в мешки, прикрепляли к их ногам тяжесть и бросали в прорубь. Иногда же их собирали в кучу на корабельном баке и из брандспойтов поливали горячим паром. По трупам нельзя было потом признать людей: кожа и мясо совершенно слезали с лиц…»[106] .

Кто все это делал? Не матросы ли творили эти несказанные зверства над своими же, русскими начальниками, честными служаками, боевыми товарищами, с которыми сами же плечом к плечу сражались против немцев более трех лет?

Спустя еще восемь лет купринские воспоминания об ужасах матросской вольницы по-прежнему свежи, а его оценки непримиримы. В статье «До обрыва» (1928) он делится ими с читателем:

«Еще не дошло до Гельсингфорса отречение императора, за день до него, матросские команды на военных кораблях уже бросают офицеров в топки, ошпаривают их кипятком из шлангов, кидают в море с привязанными к ногам колосниками. Отдельные матросы, вооруженные кольтами, маузерами и браунингами, рыщут по всему городу, вытаскивая офицеров из их береговых квартир, из семейных гнезд.

Это – первое рычание бескровной революции. Эхо от него разносится по всему российскому флоту. Выборг, Кронштадт, Севастополь подхватывают его. Корабли, набережные, стены домов обливаются офицерской кровью.

Армия, насквозь пропитанная разлагающей пропагандой, убивает своих офицеров и тает от дезертирства. В светлые дни Временного правительства ходят по улицам Петербурга развращенные, распоясанные, грязные, волосатые, сопливые солдаты или декольтированные матросы с челками и срезают у встречных офицеров погоны»[107] .