Кулак сжат — жизнь.

Трибуны вновь взрываются ревом. Довольным, недовольным, кто в такой какофонии разберет?

С губ Лисы сорвался вздох облегчения. Небрежно отведя в сторону острие меча соперницы, пошатываясь, она поднялась на ноги и стала махать зрителям, посылая страстные воздушные поцелуи в сторону лож почетных гостей. Словно и не находилась только что в шаге от смерти.

Глядя на это представление, Волчица только недовольно фыркнула и пошла к выходу с арены. Не то чтобы она жаждала крови соперницы, скорее наоборот. Но сколь многое оказывается зависит от актерского мастерства, покладистости и больших сисек.

Возможно, и ей стоит взять что-нибудь из арсенал этой Лисы? Не так и сложно лишний раз улыбнуться зрителям, даже если они просто кучка гребаных извращенцев.

Отмахнувшись от меддроида, она отбросила в сторону щит и меч, стянула с себя эту пародию на одежду, сняла маску и пошла в душ.

Тугие, обжигающе-горячие струи смывали с тела пот и ненавистный песок. Даже рана перестала беспокоить. Нормальный душ — это то единственное, что ее все еще радует.

— Прекрасный бой.

Она так увлеклась, что не заметила, как в гигиенический блок вошел Огюз, один из надзирателей ее сектора. Сегодня была его очередь сопровождать отобранных для игр рабынь на арену.

Не удостоив чернокожего мужчину даже взглядом, она продолжила мыться. А что стеснятся одного зрителя — только что скакала голой перед многотысячной толпой.

— Рабыня, на тебя пришел заказ, — продолжил Огюз, поигрывая шоковой дубинкой. — Очень важный гость. В этот раз будь с ним поласковей.

— Пошел ты, — отозвалась Волчица, игнорируя похотливый взгляд надзирателя и зло добавила, ударив по самому больному: — Евнух.

— Все такая же злобная гадина, — строго погрозил ей дубинкой Огюз — Будь ты более покладистой, не оказалась бы на арене.

— Будь ты менее покладистым, не лишился бы яиц, — огрызнулась она в ответ. — Так что запихни свои советы себе в задницу. Только не забудь вытащить из нее свой любимый фалоимитатор.

— Когда-нибудь, ты нарвешься, сильно нарвешься, — равнодушно заметил надзиратель. Едкие подначки рабыни его не сильно задевали. Много он повидал на своем веку таких вот норовистых кобылок. Шелковыми потом становятся, если выживают.

Сломать можно кого угодно. Было бы время и желание. Год в подавителе воли — и вчерашний строптивец готов умереть по первому слову господина. Пять-семь лет — ошейник можно снимать. Психика деформируется уже настолько, что он становится просто не нужен.

— Вот тебе чистые шмотки. Одевайся, гость ждет. А гость не должен ждать.