Он не сказал, что «рода Мезинцевых», то есть, в его голове уже созрел план наказания для отступников.

Монарх поднялся с кресла. Его лицо снова стало строгим и непреклонным. Он перевел взгляд на рыдающую женщину.

— Что касается семьи бывшего боярина Мезинцева, — голос Императора заполнил каждый уголок кабинета, не оставляя места для возражений. — Моей волей жизни жены и детей будут пощажены. Однако, боярский титул рода Мезинцевых отныне аннулирован.

Император говорил, а каждое его слово падало, как тяжелый мельничный жернов, перемалывая историю целого рода.

— Герб Мезинцевых будет разбит на куски на главной площади, и на его изображение, как и на само упоминание этого рода в дворянских книгах, накладывается столетнее вето. Дабы никто не смог им воспользоваться, памятуя о бесчестной судьбе Константина Егоровича.

Женщина в углу замерла, широко открыв заплаканные глаза, впитывая каждое слово.

— Отныне и впредь жена и дети изгнанника будут жить жизнью обычных людей. Без титулов, без привилегий, без привычных им благ, счетов и довольства. Они не будут посланы на Рубеж, а им дозволяется остаться в империи. Если они изъявят желание, то смогут поступить на службу императорскому дому в низших чинах, где получат достаточное довольствие, — жестко чеканил Государь. — Однако, они никогда, ни при каких обстоятельствах не смогут возобновить ни своё боярство, ни вернуть себе принадлежность к аристократическому сословию. Они проживут и закончат свой век как простолюдины. Такова моя воля.

Как только прозвучали последние слова приговора, жена Мезинцева, бледная как полотно, рухнула на колени возле мужа.

Она больше не рыдала. Осознание того, что они остались живы, перекрыло весь ужас потери богатств и статуса. Женщина судорожно схватила за руки своих детей, рывком заставив их тоже опуститься на колени перед Императором.

— Благодарю вас… Благодарю вас, Ваше Императорское Величество! — хрипло, надрывно зашептала она, кланяясь до самого ковра. — За милость вашу… за жизни детей моих… Благодарю вас, Государь! Благодарю вас, Елисей Святославович!

Она продолжала кланяться, стукаясь лбом об пол.

В этот момент тело Мезинцева, валяющееся рядом с ней, вдруг судорожно дернулось. Бывший боярин, пришедший в себя, приоткрыл мутные, налитые кровью глаза. Он ничего не видел перед собой, но, судя по всему, слышал последние слова приговора. Осознал, что его ждет Рубеж, а его семья стала никем.

Его разбитые губы слабо шевельнулись. Из горла, в котором пересохло от ужаса, вырвался хриплый, едва слышный шепот. И это было лишь одно единственное слово, в котором смешались окончательное поражение, осознание краха и жалкая признательность за сохраненные жизни потомков.