С тканевым абажуром цвета карамели. Я слышу дыхание. Тяжёлое. Медленное. И ещё — другое. Лёгкое. Высокое. Два человека. Я толкаю дверь. И мир рушится. Максим лежит на спине. Простыни сбиты. Рядом — женщина. Обнажённая. Светлые волосы разметались по его подушке — по моей подушке, на которой я спала сотни раз. Её рука — на его груди. Пальцы с длинными алыми ногтями — такие же алые, как помада на чашке — лежат на его коже, и я вижу это так чётко, как будто кто-то навёл объектив и щёлкнул. Щёлк. Вот так это и звучит у меня внутри. Не крик. Не взрыв. Щелчок. Тихий, аккуратный звук чего-то, что сломалось навсегда. Бутылка выскальзывает из моих пальцев. Я даже не чувствую, как она уходит. «Моэт» — наша первая ночь, наша годовщина, наша история — летит на паркет коридора и разбивается с оглушительным звоном. Осколки — во все стороны. Шампанское — пеной по полу. Запах — сладкий, праздничный — бьёт в нос, и меня мутит. Максим дёргается. Открывает глаза — мутные, расфокусированные, как будто он не спал, а был где-то очень далеко. Он поднимает голову, и на его лице — не вина. Не страх. Непонимание. — Вера? — Его голос хриплый, тяжёлый. Он пытается сесть — и его ведёт. Он хватается за спинку кровати, как пьяный. — Вера, что... подожди... — Не надо, — говорю я. Мой голос — чужой. Ровный. Мёртвый. — Вера, послушай, я не... — Он наконец садится, и женщина рядом шевелится, что-то мычит сквозь сон, и я вижу, как простыня сползает с её плеча, и мне хочется кричать, но горло сжато, и ничего не выходит, кроме этого ровного, мёртвого голоса. — Я не хочу объяснений. — Вера, пожалуйста... — Он пытается встать. Его шатает. Он делает шаг ко мне — босой, в одних боксерах — и хватается за дверной косяк, чтобы не упасть. Его лицо — серое. Зрачки — огромные. Он выглядит больным, сломанным, непохожим на себя. Но я этого не анализирую. Не сейчас. Сейчас я вижу только одно: он — в постели — с другой женщиной. Я снимаю ключ с кольца для ключей. Один короткий, точный жест — я репетировала его тысячу раз в кошмарах, которые я гнала от себя, убеждая, что это невозможно. Что он — не такой. Что мы — не такие. Ключ падает на пол. Звенит. Металл по стеклу — по осколкам шампанского. — Вера! Он кричит. Он пытается идти за мной, но спотыкается — я слышу, как он падает на колени в коридоре, как шипит от боли, наступив на осколок. Но я не оборачиваюсь. Я не оборачиваюсь. Лифт. Кнопка «Лобби». Стеклянные стены. Москва несётся вверх — нет, это я несусь вниз. Сорок два этажа. Я считаю каждый, потому что