1
Романс не уверен, что это хорошая идея.
Однако он думает об этом каждый раз, когда Лин предлагает что-то новое. Шлепки, порка, фистинг — всё это наполняет его глубоким волнением, которое медленно, но верно подбирается к его паху. И каждый раз его тело не просто откликается желанием — оно вспоминает.
Пульс внизу живота, перехваченное дыхание, жар, поднимающийся к щекам: это возбуждение или паника? Жажда или страх? Долгое время он думал, что должен выбрать одно из двух. С Лин он впервые понял: можно не выбирать. Эти два состояния существуют одновременно, переплетаются, и это не ломает его — наоборот, впервые в жизни делает цельным.
Любопытство всегда было слишком сильным, а желание и доверие к ней — слишком глубокими, чтобы их преодолевать. Однако на этот раз предложение исходит не от Лин. И Романс не уверен, что способен на это. Не потому что боится отказа — он знает её достаточно, чтобы понимать: она не рассмеётся и не отмахнётся. Проблема в другом.
Если Лин предлагает — он может сказать себе: «Я просто подчиняюсь, это её воля, я лишь следую за ней». Если просит он — это значит признать вслух: «Я хочу этого. Я. Сам. Хочу». Для бывшего раба это страшнее любой практики. Произнести желание вслух — значит сделать его реальным, назвать его своим, а не навязанным. И это впервые — свобода, которая пугает его больше рабства.
Лин — это всё, чего Романс когда‑либо желал. Она — воплощённая свобода в образе красивой, весёлой, милой и смертельно опасной женщины. И «смертельно опасная» — не метафора.
Он видел, как она работает. Видел, как в порту, в тесной таверне, где от запаха рома и пота першило в горле, кто‑то схватил её за руку — и через секунду уже лежал на полу, а она стояла над ним с тем же выражением лица, с каким минуту назад смешила его шуткой. Она не убила — но могла бы.
И Романс, стоявший у стены, смотрел на неё и думал: эта женщина способна отнять жизнь одним движением — и именно она единственная, рядом с кем он чувствует себя в безопасности. Он любит её беззаветно. Он доверяет ей полностью. Он никогда никому так не доверял. Ни одному из своих хозяев.
Даже когда всё, чем он был, принадлежало его хозяевам, он всегда испытывал страх, всегда знал, что каждый новый день его ждёт что‑то смутное и болезненное. У хозяек боль шла без предупреждения, без паузы, без мгновения, где он мог сказать «стоп». Она обрушивалась, как волна, — и не отступала, пока не решал он, не она, не кто‑то ещё.
С Лин всё иначе. Всегда есть пауза, мгновение, где она смотрит ему в глаза и читает — и если видит, что он ушёл в тёмное место, она останавливается. Или меняет темп. Или говорит что‑то — что‑то тихое, простое, что возвращает его обратно, в комнату, к ней. Он запомнил каждый такой случай, потому что раньше с ним никто никогда не останавливался. И именно поэтому он готов идти дальше с ней: он знает, что она поймает его.