Круглое клановое здание, принадлежащее александритам, фонило магией. От него периодически исходили резкие всплески силы, означающие, что кто-то открыл проход на тропы.

Снаружи постройка была оформлена в староимперском стиле. Круглые колонны со строгими пилястрами в виде свитков. Белый, бежевый и светло-коричневый цвета отделки. Безликие маски на стенах и статуи мифических существ и героев легенд прошлого в стенных нишах между колоннами. От обилия магии казалось, что статуи шевелятся в своих нишах, и следят за посетителями своими пустыми мраморными глазами.

Мы прошли через проходную и предъявили свои «документы». Как я и думал, никакой защиты от магии опалов на входе не было. Расслабились все. Забыли, как как пахнут портянки клана Шереметьевых. Мы выкупили пропуска и, немного подождав, были препровождены в круглый центральный зал с восьмью арками-проходами на тайные тропы. Дежурный аметист выдал нам фонари с какой-то ярко светящейся химической дрянью и открыл ворота, ведущие в нужном направлении.

В прошлом я путешествовал тропами неоднократно. Попав в настоящее время один раз, тоже прогулялся туда и обратно. И еще тогда заметил, как неприятно изменилось это грандиозное творение магии. В старой империи тропы считались одним из семи чудес Силы. Причем находились они в этом списке на первом месте. Уникальное, неповторимое и непознаваемое чудо. Никакие другие кланы, кроме александритов, не создали, даже близко, чего-то подобного. Как клан Александрит прокладывал тропы, было неизвестно, хотя, конечно, теорий и слухов ходило множество.

Но сейчас атмосфера на тропах давила. Внушала уныние и печаль. Застывшая сила, из которой, как говорят, состоял материал дороги и ограждения, казалась больной. Изъеденной порчей или оспой. И тьма. Тьма вместо легкого бирюзового сияния. Все это создавало впечатление, что мы идем под землей, по бесконечному подземному ходу. Говорили, некоторые люди не могли пользоваться тропами, из-за острых приступов клаустрофобии.

Наконец, в свете фонарей показался указатель на Разумовский. Мы оставили свой двухколесный транспорт, на котором катили от самого Павлограда, сошли с твердой поверхности на звенящую под ногами металлическую решетку. Попутно я обратил внимание на то, что мои глаза пропустили в прошлый раз. Решетка была ржавой. Перила в паре мест были согнуты или даже разорваны. У меня даже предположений не было, в чем причина подобных изменений. По идее металл на тропах не мог ржаветь. И вот же.

Гнетущая атмосфера усилилась. Я искоса посмотрел на Августовича. Тот шел, как ни в чем не бывало, изредка приподнимая фонарь для лучшего обзора. На лице его обычное нечитаемое невозмутимое выражение: «Я старый солдат и уже не помню слов нежности и любви».