— Там крутые проекционные панели внутри. — Я достал из кармана пилотского комбинезона бутылку с водой, отвинтил крышку и глотнул.

Мимо нас медленно проехала влекомая тягачом платформа, на которой мой мех уже закрепили стальными тросами.

— Да. Сейчас на многие модели такие ставят. Круто, правда?

— Да ни зерга не круто, эр Солнцев. Вот пробьют мне борт и вся система чар на нем накроется. А броня на мехе, тьфу, а не броня. Интересуюсь Сонечка, можно ли такую же проекцию вывести на блистер шлема. Чтобы она по блистеру двигалась, вместе с поворотом головы?

— Ну, если на стены кабины можно, значит, и на блистер можно.

— Тогда считай, что я вашему отделению заказал разработку таких шлемов для пилотов. Чтобы их можно было в серию пустить на крупном производстве. Не эксклюзив, а ширпотреб нужен, понимаешь?

— Понимаю. Надо заказ письменно оформить, а без подписи Алексея Иридиевича…

— Давай оформим. А потом мы с Матвеем к Алексею, пьяни подзаборной, Иридиевичу заскочим. На предмет подписи. И протрезвления.

* * *

— М-да. Как, однако, все запущено. — Задумчиво произнес я, оглядывая место обитания нашего новоявленного алкоголика.

В комнате, где обретался Игнатов, воняло сильнее, чем в дешевой пивной. Знаете этот запах прокисшего пива, смешанный с ароматом блевотины? Так вот, у Игнатова в особняке пахло хуже!

Внутрь нас пустили слуги, уже отчаявшиеся как-то повлиять на хозяина. Дворецкий Игнатовых, худой и прямой как жердь старик, лет шестидесяти, перед тем, как допустить нас до невменяемого тела, тревожным шепотом проговорил: «Может, вы, драгоценные господа, как-то на него повлияете». Драгоценные господа, в моем лице заверили старика, что все будет в порядке. Но я, опрометчиво давая это обещание, даже не представлял, насколько все НЕ в порядке.

Помимо отвратительного запаха, в комнате царил неописуемый бардак. Валяющиеся повсюду разнокалиберные бутылки и прочие емкости из-под алкоголя покрыли пол в комнате почти сплошным ковром. Немытые тарелки с остатками какой-то еды, вскрытые упаковки, хлебные корки и шкурки от колбасы дополняли уютный натюрморт: «Алексей Иридиевич грустить изволят».

Центром композиции был, конечно, сам Игнатов. Он был облачен, кажется, в тот же самый костюм, в котором я видел его во время теракта. И, судя по всему, он его с тех пор не переодевал. Алекс полусидел на полу, прислонившись к стене, и пялился на противоположную стену бессмысленным взором.

Рыжие волосы слиплись и свалялись. В руке он держал пустую бутылку с яркой этикеткой.

— А почему вы его до сих пор не связали и не упекли в вытрезвитель? — Спросил я у дворецкого.